ОТ ГОСУДАРСТВЕННИЧЕСТВА ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ ОДИН ШАГ ДО ФАШИЗМА (Размышления о судьбах «посткрымской» России)

Рубрика: "БОЛЬШЕВИЗМ И НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ - БЛИЗНЕЦЫ-БРАТЬЯ", автор: Александр Ципко, 29-10-2016

Статья подготовлена для журнала «Знамя», но так и не опубликована
Что стоит за нынешними проектами реабилитировать
«железного Феликса»?
Я, честно говоря, не могу понять, почему нынешняя российская интеллигенция с какой-то отстраненностью, поразительным равнодушием наблюдает за дискуссией, спровоцированной законодательной инициативой фракции ЛДПР в Думе сажать в тюрьму до трех лет тех, кто «публично приравнивает политический режим СССР к режиму нацистской Германии». Критика советской политической системы как тоталитаристской, родственной тоталитаризму режимов Муссолини и Гитлера, согласно этой инициативе, рассматривается не только как посягательство на моральную ценность победы 1945 года, но и как посягательство на моральную ценность «отечественной истории» вообще.
С Жириновского вообще взятки гладки. Он стал популярным политиком в России благодаря нашему всенародному запросу на абсурд. И сейчас антикоммунист Жириновский предлагает сажать в тюрьму тех, кто критикует советскую систему. А что будет, если абсурдную инициативу Жириновского поддержит ЕР, в рядах которой очень много прокоммунистических депутатов, близких по духу фракции КПРФ. Обращает на себя внимание, что эта инициатива может быть активно поддержана и бывшими силовиками при власти. Соавтор бывшего руководителя РЖД Владимира Якунина по целому ряду книг, много лет с ним сотрудничающий Вардан Багдасарян, в своей недавней статье в «ЛГ» призывал к возвращению страны ко временам советской мобилизации, к возвращению на политическую сцену людей «такого типа, как Дзержинский», к возвращению «всесилия КГБ» . Этот текст написан с откровенно прокоммунистических позиций и содержит в себе призыв к полной и окончательной реабилитации советской системы.
Обращает на себя внимание, что в тексте Вардана Багдасаряна «подлинный государственный суверенитет» России тесно связывается не только с «мобилизационной экономикой» советского образца, но и с «всесилием КГБ». Для данного автора «сила» государства напрямую связана с «всесилием КГБ», с появлением на политической сцене таких людей как «железный Феликс». Трудно сказать, от чего у Вардана Багдасаряна идет такая любовь к политикам, похожим на «железного Феликса»: или от желания подчеркнуть свою верность спонсору своей «научной деятельности», бывшему генералу КГБ Владимиру Якунину, или действительно от убеждения, что без всевластия политической полиции Россия никогда не была и не будет суверенной страной. Но обращает на себя внимание, что сегодня мы имеем дело в России с «интеллектуалами», которые себе позволяют себе то, что не было позволено даже в СССР, которые напрямую связывают силу и прочность государства с силой и прочностью органов государственной безопасности, прочностью карательных органов государства. По сути подобные модные в посткрымской России взгляды являются откровенным призывом к возрождению не только охранительских, но и карательных функций бывшего КГБ.
Вардан Багдасарян в своей характеристике советской политической системы верен исторической правде. Ее стержнем действительно был всесильный КГБ, который путем формирования у граждан СССР страха оказаться в руках «железных Феликсов» обеспечивал пресловутое морально-политическое единство советского общества. Но все же в советское время об этой реальной основе крепости советского строя никто не мог сказать вслух, никто не мог опровергнуть миф о животворящей основе советского коллективизма, коммунистической идейности, якобы пронизывающей сверху донизу первое социалистическое государство на земле. А здесь, в якобы демократическом обществе, якобы порвавшем со своим коммунистическим прошлым, нас призывают увидеть красоту и смысл русской жизни во всевластии карательных органов, согласится с тем, что Россия может быть суверенной страной, субъектом геополитики только тогда, когда она вместе с памятником Феликсу Дзержинскому вернет на место внутренний и внешний страх перед всесилием КГБ. В соответствии с этой логикой преемственность в российской истории может быть только со знаком плюс. И отсюда требование нашего времени, которое озвучила ЛДПР Жириновского. Забудьте о пороках и преступлениях советской системы, иначе вам грозит тюрьма. И политическое чутье не обманывает Владимира Жириновского. Милитаризация сознания, спровоцированная событиями на Украине и прежде всего войной в Донбассе, неизбежно ведет к реабилитации СССР, когда и русские и украинцы были вместе, когда не могло быть и речь о каком-то «правом секторе», когда не была видна правда об украинской давней жажде «нзалежности» от России. Кстати, все нынешние настроения партии войны, которые озвучил в своих заметках в «ЛГ» Варден Багдасарян, т.е. убеждение, что мы не вернем себе утраченный суверенитет и величие державы, пока не пойдем на откровенное военное противостояние с Западом, очень похоже на настроения Муссолини, который, придя к власти, тоже настаивал на том, что Италия только тогда вернет себе величие Древнего Рима, когда она одержит внушительную победу в кровопролитной войне. И об этом, о близости милитаристских настроений нашей «партии войны» к настроениям фашистов, жаждущих реванша, надо говорить вслух и не бояться, ибо происходящий на национальном уровне отказ от позднесоветского «лишь бы не было войны» возвращает нас не столько в СССР, сколько в Италию и Германию накануне прихода к власти фашистов. Знание об истоках и психологии фашизма нам необходимо, ибо по неведению, ставя во главу угла восстановление национального суверенитета и утраченного великодержавия, мы можем стать на путь фашизма, отвергнутого человеческой историей. Надо знать, что именно эта иррациональная жажда войны, жертв, равнодушие к гибели людей, миллионов людей, как раз и сближало вождей большевизма с вождями фашизма. Сегодня важно знать, что драма европейского ХХ века состоит в том, что многие народы, сначала русские, потом итальянцы и, наконец, немцы, отдали свою судьбу в руки людей с подобными настроениями, в руки людей, жаждущих войны, видящих в ней свое призвание. И здесь нет никакой разницы между жаждой гражданской войны и жаждой войны вообще. Кстати, у Муссолини и Гитлера жажда гражданской войны и войны вообще были слиты воедино.
Ленин призывал к массовому классовому террору, к репрессиям задолго до Первой мировой войны, как только он встал на тропу полного разрыва с так называемым меньшевистским оппортунизмом. Петр Струве, который в начале века, в 1901 – 1902 годах сотрудничал с Лениным в социал-демократических кружках Петербурга, уже тогда обнаружил в нем, как он позже писал, склонность к «палачеству». Валентинов порвал с Лениным и ушел к меньшевикам после нескольких месяцев тесного сотрудничества весной 1904 года, когда почувствовал, что Лениным как личностью движет не столько далекий идеал социалистического равенства, сколько жажда борьбы, столкновений, сколько внутренняя неуемная агрессия, требующая самовыражения.
И, действительно, еще не пришел день «кровавого воскресения» января 1905 года, но Ленин «шаг вперед» в русской социал-демократии связывает прежде всего с «военными временами», с наступающей эпохой «гражданской войны». «Все в мире берется с боя», – настаивает Ленин. «Восстание прекрасная вещь. Мир движется революциями». А потому для него главным врагом является «буржуазный индивидуализм» с его жаждой счастья на этой земле, с его призывами ценить каждую человеческую жизнь. Но уже через год, когда Россия начинает дышать революцией, Ленин дает уже волю своей жажде смерти и видит основную задачу большевистской партии в том, чтобы она научила восставший народ, научила «пролетариат и крестьянство» разделаться со всем, что связано с царизмом «по плебейски», разделаться с «аристократией и дворянством», царским двором «по плебейски», «беспощадно уничтожая врагов свободы, подавляя силой их сопротивление». И при этом Ленин все время научает свою партию, что революция не должна оставлять врагов живыми, ибо «после победы революции над контрреволюцией контрреволюция не исчезнет, а, напротив, неизбежно начнет новую, еще более отчаянную борьбу» .
Муссолини даже обижался, когда его обвиняли в ленинском, чекистском пристрастии к репрессиям. «Обо мне говорили, – жаловался он членам парламента в своей речи от 3 января 1925 года, – будто я основал ЧК. Где, когда? Каким образом? Никто не может этого сказать. В России без суда и следствия были казнены от 150 до 160 тысяч людей, как показывает приближенная к официальной статистика. В России действительно существовала ЧК, которая систематически применяла террор против среднего класса в целом и отдельных его представителей, то самое ЧК, которое называет себя карающим мечом революции» .
Если судить объективно, то в 1925 году Муссолини имел еще право на подобное оправдание. На самом деле, сравнение советского тоталитаризма с фашистским – не в нашу пользу. Наш тоталитаризм отличался куда большей жестокостью к своим, и потому принес местному населению куда больше страданий, чем фашисты своим народам. И поэтому в России было гораздо сильнее сопротивление большевистской власти, чем сопротивление той же Германии приходу к власти фашизма. В конце концов, Гитлер пришел к власти на основе закона и конституции. А в России только объявленная Лениным и Троцким политика военного коммунизма и продразверстки вызвала более 2 тысяч крестьянских восстаний. О размахе крестьянского бунта против большевиков свидетельствует многотысячное Тамбовское восстание 1920 – 1921 годов. По этой причине даже карающий меч революции Гитлера по отношению к своим немцам работал значительно реже, чем карающий меч партии меченосцев – большевиков – по отношению к своему населению.

Зачем нам нужна полная и окончательная декоммунизация России?
Интересно, что жажда изоляционизма от остальной якобы смертельно больной европейской цивилизации была характерна не только для СССР эпохи Сталина, но и для Италии Муссолини и особенно Германии Гитлера, настроения изоляционизма – это первый признак ментального заболевания европейской нации и у нас сегодня. Ответом на жажду изоляционизма, вызванную событиями на Украине, вызванную осознанием того, что «братский народ» навсегда уходит из русского мира, как раз и является реанимацией давно забытого учения об особой антизападной русской цивилизации, пропагандируемой в последние годы патриархом Кириллом. Вольно или невольно патриарх Кирилл конструирует концепцию русской истории, где стирается различие между добром и злом, где «злодеяния» перечислятся наряду с успехами, через запятую, где, конечно же, в соответствии с требованиями патриотизма а-ля ЛДПР говорится о якобы качественной разнице между человеконенавистническими идеалами фашизма и привлекательными идеалами коммунизма, где не принято говорить о страшной человеческой цене успехов сталинской индустриализации. Изоляционизм всегда ведет к утрате способности видеть ошибки, слабые стороны своего народа, к утрате морального подхода к национальной истории.
И в результате забвение человеческой страшной цены успехов СССР, соседствующее с ностальгией о геополитическом могуществе СССР, становится мощным препятствием на пути декоммунизации сознания, осознания бессмысленности и тупиковости русского коммунистического эксперимента. За попытками трактовать преемственность русской истории только со знаком плюс стоит на самом деле отказ от морального подхода к деятельности исторической личности, отказ от ценности человеческой жизни, от ценности гуманизма. Люди сегодня просто не в состоянии осознать, что они и их предки мучились, страдали, умирали не столько во имя своей страны, сколько во имя сохранения власти коммунистической утопии и ее бесчисленных жрецов. И пока мы не поймем, что нет ничего важнее и ценнее, чем человек, что никакая цель не оправдывает преступление, мы не станем полноценной европейской нацией. Сейчас уже видно, что без декоммунизации, выхода из системы советских ценностей, невозможно возрождение в России правового сознания, а тем самым и адекватной и объективной оценки и советской истории, и, что не менее важно, геополитических последствий пребывания у власти в России большевиков, к примеру, последствий внешней политики Сталина. Не осознав, что созданная большевиками политическая система была противоестественной, несла людям лишения и страдания, мы не поймем, почему, как я уже сказал, в тамбовском восстании против большевиков участвовало более 100 тысяч крестьян, почему коллективизация была насильственной, почему в первые годы войны во многих городах РСФСР какая-то часть населения встречала гитлеровцев с цветами, к примеру, в Калуге, почему в первые месяцы войны сотни тысяч советских солдат добровольно сдавались в плен, почему впервые в русской истории на стороне врага в войне в различных формах участвовало более миллиона бывших советских военнослужащих. Только в армии Власова четыреста тысяч. Ничего, конечно, не может оправдать предательство. Но мы, в конце концов, обязаны знать, почему оно было массовым. Нельзя стать полноценной нацией, утаивая от себя правду о цене нашей великой победы, о драме 1941 – 1945 годов. В конце концов, пора осознать, что не просто слабое место, а коренной порок нашего национального сознания состоит в том, что мы никогда, ни во время царизма, ни тем более в советское время, не заботились о потерях во время войн, о гибели населения во время царских и советских эпидемий голода. Герой романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», командир танковой бригады генерал Новиков накануне прорыва блокады Сталинграда вспоминает, что «всю свою солдатскую жизнь он знал страх перед начальством за потерю техники и боеприпасов, за просроченное время, горючее, за оставление без разрешения высоты и развилки дорог.. (Но) не встречал он, чтобы начальники всерьез сердились на то, что боевые действия сопровождались большими потерями живой силы. А иногда начальник посылал людей под огонь, чтобы избегнуть гнева старшего начальства и сказать себе в оправдание, разведя руками «Ничего не мог поделать, я половину людей положил, но не смог занять намеченный рубеж» . В отличие от гитлеровцев, а тем более наших союзников, мы никогда не берегли солдат, не считались с потерями и во время войны 1941 – 1945 годов.
И, тем более, не осознав противоестественной, основанной на насилии и терроре характер большевистской власти и особенно сталинизма, мы не поймем, почему вся история социализма в странах Восточной Европы была историей восстаний против навязанной этим странам советской власти, берлинское восстание 1953 года, польское в Познани в 1956 год, венгерское восстание в 1956 году, никогда не поймем причины пражской весны 1968 года, массового, девятимиллионного протеста польской «Солидарности» в 1980 году, бегства десятков тысяч жителей ГДР в ФРГ в июле 1989 года через границу с Венгрией и т.д. Не созрев до морального осуждения коммунизма, мы не поймем, почему в 1941 году жители республик Прибалтики и Западной Украины встречали гитлеровцев как освободителей, почему им казалось, что не может быть ничего страшнее сталинского НКВД. Худой, высокий старик-украинец, герой романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», рассказывает красноармейцу Семенову, который прячется на оккупированной территории у крестьянки Христи, что селяне сначала все же надеялись на немцев, ибо «вначале люди надеялись, что немцы «аннулируют колхозы». Но потом они стали и немцев ругать, ибо те по советскому образцу завели те же «бригады и звенья» .
Когда я переписывал из романа «Жизнь и судьба» слова генерала Новикова о безразличии его высокого командования к количеству потерь во время ведения боевых действий, я вдруг осознал, что причина этого безразличия и царских и советских военачальников к цене их побед состоит в том, что у нас, у русских, в отличие от англичан, французов и даже немцев так и не сложилось глубинное ощущение единства нации, без которого невозможна забота вышестоящих о сохранении жизни у нижестоящих. Наше понимание государства, идея государственничества не включает в себя заботу о сохранении жизни и процветания ее граждан. Не включает и до сих пор.
Не осознав противоестественный, во многом преступный характер большевизма, мы не поймем, почему после распада мировой социальной системы все страны Восточной Европы и страны Прибалтики на всякий случай устремились в НАТО, почему так сильны до сих пор в этих странах страхи, связанные с возможностью новой оккупации на этот раз новой Россией. История довлеет над сознанием народов Восточной Европы. А мы никак не хотим осознать правду и истоки этого недоверия к новой России, увидеть все негативные последствия сталинской политики экспорта социализма в страны Восточной Европы.
Без декоммунизации мы так и останемся слепой нацией, которая не в состоянии осознать реалии посткоммунистической Европы, постсоветского мира, и тем самым строить адекватную этим реалиям внешнюю политику. Мы никак не поймем, что нация, продолжающая жить советскими мифами, смотрящая на мир через штампы советской пропаганды, нация, лишенная моральных чувств, способности к моральной оценке своей истории, на самом деле лишает себя будущего, обречена на постоянную маргинализацию. К сожалению, идеологи посткрымской России не осознают, что нынешний взрыв патриотизма, не подкрепленный моральным возрождением, которое невозможно без осуждения явных преступлений большевистской эпохи, без осознания драмы русского ХХ века, лишен глубинных моральных оснований и на самом деле ничего, кроме агрессии и поиска врагов, не может породить. Нация, не способная мыслить категориями правды, не способная назвать преступление преступлением, на самом деле не имеет будущего.
Руководители нашего государства, обуреваемые честолюбием, желанием в очередной раз расширить свою территорию или исправить «исторические ошибки Хрущева», не думают, что даже если эти исторические инициативы приносят успех, то они все равно наносят вред долговременным национальным интересам, ибо их победы достигаются за счет «поражения» соседей, за счет их территориальных утрат, за счет их «обид», что неминуемо плодит врагов России, жажду реванша с их стороны. Иван Ильин еще в 1948 году, в самом начале строительства социализма в странах Восточной Европы, оккупированных советскими войсками, предупреждал, что это расширение территории социалистического мира ни к чему не приведет, кроме как к росту врагов России. А «поднять всех против своего народа значит погубить его» . После присоединения Крыма к России даже Белоруссия и Казахстан стали настороженно относиться к интеграционным проектам Путина.
Инициатива ЛДПР сажать в тюрьму за напоминание о родстве коммунистического тоталитаризма с национал-фашизмом как раз и напоминает нам о серьезной развилке, перед которой стоит Россия, которая 25 лет назад совершила антикоммунистическую революцию. Или идти до конца в деле декоммунизации страны и сказать, что все же за успехи коммунистического эксперимента была заплачена непомерная человеческая цена, что на самом деле за эти 70 лет русские больше потеряли, чем выиграли, или возвращаться назад, к советским мифам и к советской классовой морали. Или, как советует тот же Вардан Багдасарян, реабилитировать СССР и советскую систему и признать, что перестройка Горбачева и август 1991 года были не просто ошибкой, а преступлением. И тогда, по логике сторонников реабилитации советской политической системы, реабилитации всемогущих механизмов советского страха, действительно для посткрымской России, как в советское время становятся опасными те, кто сохранил возможность видеть, знать очевидное, видеть, что родство национал-социализма с большевизмом пронизывало созданные им политические системы сверху донизу, становятся опасными те, кто вычитал у самого Гитлера в его «Майн кампф», что его учение о диктатуре фашистской партии повторяет, как он считал, «удачный опыт» русских марксистов с «их ставкой на централизм», с превращением партии в «боевой отряд рабочего класса». И тогда, по логике ЛДПР и всех тех, кто сегодня приравнивает критиков советской системы к предателям, к «очернителям», придется отнести к русофобам, всех выдающихся представителей русской общественной мысли. Не могу не напомнить, что, к примеру, исследование Сергея Булгакова «Расизм и христианство», которое по своей значимости в истории русской общественной мысли сопоставимо с «Вехами», написанное зимой 1941-1942 годов, целиком было посвящено доказательству родства гитлеровского расизма с богословским.

Русская религиозная философия начала ХХ века и советская литература о родстве большевизма и национал-социализма
Как только фашизм появился на политической сцене – сначала в Италии, а потом Германии – русские философы в изгнании десятым чувством прочувствовали, что Европа в лице Муссолини и Гитлера, имеет дело с последователями дела Ленина, Троцкого и Сталина. Сергей Булгаков в своей работе «Расизм и христианство», значительная часть которой посвящена именно анализу идейного, философского родства большевизма и национал-социализм, черным по белому пишет, что предпринятый им анализ агнтигуманизма, антихристианства, атеистического мессианизма, гитлеризма является прямым продолжением его статьи «Карл Маркс как религиозный тип», написанной еще в 1906 году. Сергей Булгаков в работе «Расизм и христианство» показывает, что гитлеровское поклонение крови, расе, и особенно гитлеровский мессианизм, как это ни покажется парадоксальным, является повторением марксистского классового расизма и мессианизма.
В том-то и дело, что сегодня запрет на правду о родстве советской и национал-социалистической системы это вызов всему духовному богатству русской общественной мысли, вызов всему, что писали на эту тему виднейшие представители русской общественной мысли, оказавшиеся после гражданской войны 1918 – 1920 годов в эмиграции. И тут мы сталкиваемся с очередным русским абсурдом. С одной стороны, Бердяев является для нашего нынешнего президента несомненным авторитетом в вопросах определения консерватизма. Он на него ссылается во многих своих выступлениях. А, с другой стороны, мы будем сажать в тюрьму тех, кто повторяет мысли Бердяева об исходном идейном и политическом родстве русского коммунизма и национал-социализма. Да, Николай Бердяев говорил, что «русское коммунистическое государство» было до прихода Гитлера к власти «единственным… в мире типом тоталитарного государства, основанным на диктатуре миросозерцания, на ортодоксальной доктрине, обязательной для народа. Коммунизм в России принял форму крайнего этатизма, охватывающего железными тисками жизнь огромной страны» . Бердяев обращал внимание на то, что большевикам удалось создать это уникальное по тоталитарности государство потому, что они использовали традиции русского самодержавия, потому что большевизм «воспользовался русскими традициями деспотического управления сверху, и вместо непривычной демократии, для которой не было навыков, провозгласил диктатуру… схожую с царизмом» . И Николай Бердяев настаивал на том, что русский коммунизм роднит с фашизмом и ставка на революционное насилие, отрицание права, и антигуманизм, и антидемократизм. Бердяев обращал особое внимание на «вождизм нового типа, который выдвигает вождя масс, наделенного диктаторской властью» . Кстати, Николай Бердяев обратил внимание, что ставка Сталина на строительство социализма в одной стране, превращение социалистического советского государства в сакральную ценность сблизило русский коммунизм с фашизмом и в целях. Все дело в том, что национальное государство было сакральной ценностью и для Муссолини, а затем для Гитлера. «Сталинизм, – писал Николай Бердяев, – то есть коммунизм периода строительства, перерождается незаметно в своеобразный русский фашизм. Ему присущи все особенности фашизма. Тоталитарное государство, государственный капитализм, национализм, вождизм и, как базис, – милитаризованная молодежь» .
Вот почему, на мой взгляд, для сохранения морального и политического здоровья наци надо не карать за правду о родстве большевистского тоталитаризма с фашистским, а, напротив, все время напоминать об изначальном моральном уродстве большевизма как предтечи фашизма.
Ума много не надо, говорил Николай Бердяев, чтобы понять, что сакрализация марксизма, его обожествление как истины в последней инстанции, как единственно верного научного мировоззрения, неизбежно должно было вести у его последователей к тоталитаризму и диктатуре в политике. Отсюда, говорил Бердяев, появляется новый вариант аристократического общества. Власть сознательного меньшинства передового рабочего класса, власть его вождей, власть «носителей чистой социалистической “идеи” над большинством, пребывающем во тьме» . Вера в научную непогрешимость марксизма в свою очередь уже давала «сознательному меньшинству» право преследовать, лишать свободы инакомыслящих, тех, кто не верил в истинность марксизма. «Социализм принципиально нетерпим и эксклюзивен. Он по идее своей не может предоставить никаких свобод своим противникам, инакомыслящим» . И понятно, объяснял Бердяев, главным жрецом абсолютной истины – марксизма – в этой советской иерархии должен быть вождь партии. Гримаса истории, писал Николая Бердяев, состояла в том, что после Ленина малообразованный начетчик Сталин, «лишенный всякой философской культуры», становился главным судьей в спорах о марксизме. И, соответственно, добавлял Николай Бердяев, в фашистской Германии «также и Гитлер будет признан судьей в философской истине». И ничего неожиданного, непредвиденного в этом не было. Диктатура миросозерцания ведет к диктатуре «основанного на ней авторитарного строя» .
И с чем тут можно спорить? Только циник от политики или невежда может утверждать, что именно Бжезинский придумал этот миф о советском тоталитаризме. Что отличало советскую систему? Закрепленная в конституции руководящая роль коммунистической партии. А что было сердцевиной фашизма? Муссолини говорил прямо и честно: «То, чего раньше не было в истории», а именно «партии, управляющей тоталитарно нацией». И здесь же Муссолини добавлял: фашизм – это «всеобъемлющая власть всеобъемлющей партии» .
И что теперь делать с теми произведениями наших русских философов, в которых доказывается родство советской политической системы с национал-социалистической?
Надо понимать, что в СССР, где действительно сказать вслух о родстве большевизма с национал-социализмом было равносильно самоубийству, где именно в силу родства политических систем, созданных русским коммунизмом и фашизмом, никто всерьез не изучал идейные корни, к примеру, национал-социализма Гитлера, где никто не хотел задумываться всерьез, почему же Гитлер назвал свое движение «социалистическим», была хотя бы какая-то логика в запрете на правду. Стоило советскому исследователю процитировать, что я попытаюсь сделать дальше в своих заметках, рассуждения того же Гитлера о месте и роли насилия, революции в человеческой истории, рассказать о его отношении к «буржуазной морали» и «буржуазному праву», о его отношении к «буржуазному парламентаризму», и любой человек, имеющий представление о марксизме-ленинизме, увидел бы в этих рассуждениях Гитлера много родного, ленинского. Вождь Октября говорил, что нравственно все, что служит победе коммунизма. Гитлер считал нравственным все, что служит победе национал-социализма. Ленин настаивал на том, что «сила решает все» , Гитлер исходил из того же, из того, что «сила господствует над слабостью» . И именно по этой причине в советское время под запретом находились исследования русских философов, рассказывающих о родстве фашизма и русского коммунизма, к примеру, работы Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Ивана Ильина. Советский запрет на правду о родстве русского коммунизма с фашизмом поддерживался тем, что в СССР не издавались, не были доступны советскому читателю работы русских мыслителей в изгнании, того же Бердяева, Сергея Булгакова, Ивана Ильина, в которых впервые в европейской общественной мысли обращалось внимание на поразительное сходство вождизма Сталина с вождизмом Гитлера и т.д.

Василий Гроссман о родстве советского тоталитаризма с гитлеровским
По этим же причинам, на мой взгляд, чтобы не допустить подрыва идеологических устоев СССР, и была изъята в 1960 году у Василия Гроссмана рукопись его романа «Жизнь и судьба». Духовный опыт Василия Гроссмана как советского человека, выросшего в семье русских социал-демократов (меньшевиков), русских марксистов, показывает, что стоит интеллектуалу перейти на позиции гуманизма, проникнуться осознанием противоестественности насильственной смерти, и вы, если у вас есть душа, совесть, будете вынуждены увидеть родство большевизма и национал-социализма. Из текста романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» видно, как трудно дается автору выход из характерного для его поколения традиционного противопоставления ленинской гвардии, верящей в «советские идеалы коммунизма», ренегату и цинику Сталину. И, самое главное, как трудно дается ему осознание античеловеческого тождества большевизма с национал-социализмом. И это поразительно. Из текста романа видно, что к пониманию тождества того, что он называет «сверхнасилием тоталитарных социальных систем», «основанных на социальных теориях», т.е. основанных на марксизме, так и основанных на «расовых теориях», он, Василий Гроссман, приходит к пониманию того, что и в основе большевизма, и в основе национал-социализма лежит маниакальная сверхжестокость, приходит сам, без подсказки Николая Бердяева, Сергея Булгакова . Я лично не обнаружил в тексте романа каких-либо свидетельств, признаков его знакомства с «Вехами», с трудами основателей русской религиозной философии начала ХХ века. Впрочем, как художник, исследующий человеческую суть, он не нуждался в подобного рода подсказках. Он знал, помнил, как готовилась «кампания по массовому забою людей» при Сталине, «кампания по уничтожению кулачества как класса кампания по истреблению троцкистско-бухаринских выродков и диверсантов», и, соответственно, как провоцировалась кровожадная ненависть к евреям, к «подлежащим уничтожению старикам, детям, женщинам». С точки зрения Василия Гроссмана то, что делал во время коллективизации Сталин на украинской и белорусской земле, ничем не отличалось от того, что делал Гитлер с евреями на этой же земле десять лет спустя. Кстати, Василий Гроссмн как художник видит и то, что видел и философ Николай Бердяев, видел, что идеалы, зовущие к ненависти, к убийству, к агрессии во время подобного рода кампаний, воплощают в жизнь совсем не святые, а, напротив, подонки, маргиналы. «Кровожадные, радующиеся и злорадствующие, идейные идиоты, либо заинтересованные в сведении личных счетов, в грабеже вещей и квартир, в открывающихся вакансиях» .
Отсюда главный вывод, который следует за признанием изначального аморального родства большевизма и национал-социализма. Прочность и устойчивость тоталитарных систем обеспечивается отнюдь не преданностью так называемым «идеалам» большинства населения, а, напротив, способностью этих систем обеспечивать карьеру, блага жизни меньшинству, способному к доносам, к предательству и т.д. Всем своим романом «Жизнь и судьба» Василий Гроссман показывает, что война с фашизмом при всех своих жертвах вела к духовному оздоровлению советской нации, ибо в эти годы она отдала инициативу не «гетмановым», кто сделал карьеру благодаря сталинским репрессиям, а грековым, новиковым, кто сохранил человеческое достоинство, способность даже в сталинское время говорить правду. Участники Сталинградской битвы, показывает Василий Гроссман, в открытую проявляли интерес к «послевоенному устройству колхозов». При чтении романа Василия Гроссмана возникла у меня мысль, что на самом деле кроме «идейных идиотов» не было каких-либо особых советских людей. Просто наряду с большинством, которых сломал советских страх, существовало меньшинство, которое вынуждено было жить по советским правилам, но постоянно осознавало их противоестественность. В моей родной Одессе «идейных идиотов» практически не было. И зав.кабинетом металловедения, доцент Захарьев, который сделал меня, мальчика, студента техникума, своим лаборантом, и моя бабушка Аня все время повторяли: «Советская экономика не может быть эффективной, без коммерции, без свободной торговли, дефицит будет вечен». Так это было.
И роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который он начал писать еще при жизни Сталина, в конце 40-х – начале 50-х – яркий пример того, как восстает душа против противоестественности советской системы, против того, чем гордятся нынешние неосталинисты, которые хотят карать тюрьмой за право человека видеть правду, называть вещи своими именами, называть преступление преступлением. И здесь встает самый главный вопрос. Если вполне советский интеллигент Василий Гроссман, выросший в семье революционеров, марксистов, отдав себя во власть своей совести, все время приходит к опасной для себя мысли, которую произносит вслух его герой, гестаповец оберштурмбанфюрер Лисс, приходит к пониманию того, что на самом деле нет ничего роднее и ближе национал-социализму, чем железная воля большевиков, способных на «великий террор», на «ваш террор», который «убил миллионы людей», то почему в посткоммунистической России глава РПЦ, христианин Кирилл отрицает человеконенавистническое родство большевизма и национал-социализма.
И старый большевик Мостовский, слушая своего якобы идейного врага, гестаповца Лисса, никак не может до конца оттолкнуть всю эту страшную правду, о которой говорит его враг Лисс. Ведь если впустить в душу ту правду, о которой напоминает ему Лисс, то «нужно отказаться от того, чем жил всю жизнь, осудить то, что защищал и оправдывал. Не осудить, а всей силой души… ненавидеть лагеря, Лубянку, кровавого Ежова, Ягоду, Берию! Но мало, – Сталина, его диктатуру! Но нет, нет, еще больше! Надо осудить Ленина!»
И мне думается, что сравнение настроений атеистической советской интеллигенции с настроениями нынешней якобы православной России совсем не в нашу пользу. Что стоит за нынешним страхом перед правдой о преступлениях большевизма? Что с нами на самом деле происходит? Василий Гроссман в условиях господства государственной марксистской идеологии, за тридцать лет до отмены цензуры, не просто для себя пишет, а в 1961 году отдает редактору советского журнала «Знамя» текст, где откровенно говорится по крайней мере о родстве сталинизма и гитлеризма, и, самое главное, отдает в надежде, что он будет напечатан. А в наше время, спустя более чем полвека, уже в якобы демократической России, где нет ни КПСС, ни КГБ, за подобные же мысли о сходстве между «фашистской империей» и социалистическим государством грозит тюрьма, но если не тюрьма, то обвинение в «предательстве», «русофобии», национальном нигилизме. И самое страшное. Не только сохранившиеся до сих пор «идейные идиоты», но даже церковь, наша родная РПЦ воспринимает критику «советской», «солидарной» системы как посягательство на национальное достоинство русских. Как всему этому найти объяснение?!
У Василия Гроссмана рукопись со всеми его странными по тем временам мыслями изъяли. Но его никто не исключал из Союза писателей СССР, не лишал наград, тем более не сажал в тюрьму. А сейчас за публичное признание в том, что не видишь разницы между политической практикой большевизма и национал-социализма, ты рискуешь всем на свете. И это еще раз говорит о том, что моральное здоровье русского человека в хрущевскую эпоху было лучше, чем сейчас, в эпоху якобы возрождения русского православия.
Мы вступаем в эпоху, когда русскость, как в свое время «советскость», связывается с недомыслием, с атрофией разума, совести, всего, что делает человека человеком. И скажу откровенно. Недочеловеки нынешней России, я имею в виду прежде всего неосталинистов, куда более уродливы, чем советские недочеловеки или советские «идейные идиоты». У них, советских недочеловеков, было хотя бы оправдание – страх: страх потерять работу, лишить себя свободы. А что стоит за нынешним «недочеловечеством»?
Текст «Майн кампф» на русском языке до сих пор продается на книжных развалах в Москве, и каждый, кто сохраняет интерес к трагическому ХХ веку, может найти в нем многие слова и строки, близкие тем, которые еще совсем недавно мы воспринимали как сердцевину своего советского мировоззрения. Возьмем, к примеру, отношение Гитлера к коллективизму. Но ведь здесь без преувеличения на каждой странице наше родное, советское, а именно призыв подчинить всю жизнь общества ценностям коллективизма. Тут, в «Майн кампф», мы находим полное, дословное повторение советского славословия по поводу преимуществ коллективизма над индивидуализмом. Люди достойны своего высшего предназначения только тогда, рассуждал Гитлер, когда они «готовы пожертвовать интересами своего собственного я в пользу общества» . Подлинный, «действительный коллективизм» как высшая ценность, настаивал Гитлер, предполагает «подчинение интересов и всей жизни отдельного лица интересам и всей жизни общества». Понятия «коллективизм» и «готовность к самопожертвованию» являлись для Гитлера синонимами. И здесь загадка. Почему в советское время многим само собой приходило в голову то, что находилось под спудом цензуры, было закрыто камнем страха. А сегодня, когда нет ни цензуры, ни страха, когда правда голенькая лежит перед нами и ждет, когда мы ей скажем: «Мы тебя видим, мы теперь тебя никому не отдадим», новая Россия, напротив, с глазами, наполненными злобой, говорит ей, правде: «Уйди прочь, для нас ты враг».

Сначала был большевизм, а потом фашизм
Страшная правда, которую мы скрывали от населения в СССР и которую до сих пор скрываем от обычного российского обывателя, состоит в том, что наш якобы «великий» Октябрь породил не только страну Гулага, но и породил фашизм Муссолини и национал-социализм Гитлера вместе с его Бабьим Яром и Освенцимом. Конечно, как считал Сергей Булгаков, этнический расизм Гитлера чудовищнее, чем классовый расизм большевиков, этнический геноцид, когда убивают детей только из-за принадлежности к нации, чудовищнее, чем геноцид по классовым соображениям, когда мужчин убивают из-за принадлежности к «реакционным классам». Но все же никуда не уйти от той страшной правды, что сначала была сверхжестокость, беспрецедентная в европейской истории жестокость большевиков, жестокость ЧК, а потом уже жестокость гестапо, что Муссолини правящие классы Италии, Ватикан допустили к власти только из-за страха прихода к власти поклонников Ленина – партии Грамши. Кстати, Грамши является безусловным авторитетом для создателя новой прокоммунистической интерпретации учения об особой русской цивилизации, для Сергея Кара-Мурзы. Так вот. Муссолини потому и называл свое учение о фашизме «Третьим путем», что рассматривал его как альтернативу не только западной либеральной демократии, но и как альтернативу русскому коммунизму, большевистской/советской власти. Страх перед вполне возможной советизацией Италии пронизывает всю «Исповедь» Муссолини. Он создает, как он пишет, свое «фашистское государство», чтобы противостоять настроениям «классовой ненависти и вражды», которые росли в Италии после 1918 года под влиянием «подрывной пропаганды Ленина» . Гитлер в заключении своего «Майн кампф» прямо говорит, что историческая заслуга Муссолини состоит в том, что он спас Италию от «марксистской опасности», и что он, Гитлер, является продолжателем этого «великого человека». Свою историческую миссию, как известно, Гитлер видел в продолжении антикоммунистического и антимарксистского дела Муссолини. «Я должен открыто признать, – пишет Гитлер задолго до прихода к власти, а именно в 1926 году, – что именно в эту пору я проникся особенно глубоким уважением к тому великому человеку, который в горячей любви к своему народу не стал мириться с внутренними врагами Италии, а решил добиться и добился уничтожения этого врага всеми средствами и на всех путях. Муссолини завоевал себе выдающееся место среди самых великих людей человечества именно своей решимостью не делить власти над Италией с марксистами. Уничтожив интернационализм, Муссолини спас свое отечество от марксистской опасности» .
Страшная правда европейской истории ХХ века как раз и состоит в том, что после победы интернационалистского социализма в России стало неизбежным появление националистического социализма в разных вариантах. До сих пор в России практически никто не знает, что истоки страшных испытаний, которые выпали на народы России в войне с фашистской Германией, лежат и в нашем до сих пор «великом празднике Октября». Эксперимент фашистского корпоративного государства был порожден во многом началом осуществления коммунистического эксперимента в России. Муссолини излагая философии своего фашизма, корпоративного, националистического социализма, прямо говорит, что его задача состояла в том, чтобы, с одной стороны, отстоять «интересы рабочих классов Италии», а, с другой стороны, сохранить единство нации, уйти от традиционной борьбы классов. Корпоративный социализм Муссолини, который он называет фашизмом, был во многом такой же утопией, как интернационалистский социализм большевиков с его ставкой на классовую борьбу. Но его появление как альтернативы русскому коммунизму в условиях общего кризиса стало неибежно после нашего «Октября». И в этом состоит страшная правда, которую мы до сих пор не хотим признавать.
Обращает на себя внимание, что наша якобы посткоммунистическая революция 1991 года не привела к восстановлению исторической памяти. Вернувшееся из коммунистического забытья богатство российской общественной мысли так и не стало составной частью нашего нынешнего национального сознания. Так и не произошло переосмысление смысла и сути большевистской революции 1917 года, осознание всех ее последствий, и прежде всего негативных, на судьбы человечества в ХХ века.
Муссолини, как было видно из его «Исповеди», многое в своей политической и экономической стратегии берет от марксистов, от большевиков, и прежде всего моральное оправдание экспроприации капитала, как он говорит, права на «исправление жестокой несправедливости», берет от марксизма «право нанести удар по некоторым разновидностям чрезмерного и внезапного богатства, добытого за счет высокой наживы» . Придя к власти, Муссолини как подлинный социалист, «принял меры по надзору за биржевой деятельностью», принял меры по борьбе со «старыми» рыночными деловыми традициями. С одной стороны, на словах он противник «социальной экспроприации», но, с другой стороны, осуществил широкое наступление на «капитал», начал задолго до Гитлера создавать «государственный», управляемый сверху капитализм.
И что самое поразительное, что Муссолини, по крайней мере на словах, пытается заверить читателя своей книги, что он создавал свое фашистское государство, чтобы, не дай Бог, в Италии не пришли к власти большевики вместе со своим ЦК и не начали истреблять интеллигенцию и представителей высших классов, не начали бы насаждать государственный атеизм.
В тексте своего «Нового Средневековья» Николай Бердяев не говорит, почему для него фашизм Муссолини является «творческим» явлением в послевоенной Европе начала 20-х, а порожденный тем же кризисом капиталистической цивилизации коммунизм этими качествами не обладает. Об этом можно только догадываться, только сравнивая его, бердяевский, проект «новой жизни», нового феодализма с проектом итальянского фашизма. Близость многих идей Бердяева с идеями Муссолини поражает. И я думаю, что главной причиной, которая заставляла тогда Бердяева дать все же позитивную оценку идеологии итальянского фашизма, наверное состоит в том, что Муссолини, в отличие от коммунистов и социалистов, позиционирует себя не только как христианин, католик, но и в своей программе объявляет войну и атеизму, и «либеральному подходу к вере как к личному делу каждого» . Муссолини объявляет войну так называемым «антиклерикальным силам», которые «зашли так далеко что даже запретили использование католических символов и понятий христианской доктрины в школах» .
Философия фашизма Муссолини исходит из «религиозного понятия жизни» и «в ней человек рассматривается в его имманентном отношении к высшему закону, к объективной Воле…» . И, наверное, это негативное отношение итальянских фашистов к атеизму, антиклерикализму, их желание «сохранить религиозную веру общества», «веру отцов», и привлекло внимание Николая Бердяева к их доктрине. Ведь и он в своей программе создания «нового Средневековья» призывает вместо «антигуманистического и атеистического коммунизма» поставить на «долженствующую» высоту «Церковь Христову», объявить о «начале новой религиозной эпохи» . Конечно, уже в конце 30-х, когда Николай Бердяев пишет «Истоки и смысл русского коммунизма», когда стала очевидной античеловечность, преступность гитлеровского фашизма, фашизма вообще, он уже уходит от позабытой оценки фашизма Муссолини, которая характерна для его работы «Новое Средневековье». Теперь уже он обращает внимание исключительно на антигуманистическое родство фашизма с коммунизмом как преступной идеологии.
Иван Ильин, в отличие от Николая Бердяева конца 30-х, эпохи национал-социалистической Германии, даже после войны, когда понятие «фашизм» начало отождествляться с национал социализмом Гитлера, все же напоминает об отличии Муссолини от Гитлера в подходе к религии и Церкви. Он, Иван Ильин, называл безрелигиозность первым, главным недостатком фашизма, называл «безумием» стремление фашизма «претендовать на религиозное значение». Но все же напоминает, что «Муссолини скоро понял, что в католической стране государственная власть нуждается в честном конкордате с католической церковью. Гитлер с его вульгарным безбожием, за которым скрывалось столь же вульгарное самообожествление, так и не понял до конца, что он идет по путям антихриста, предваряя большевиков» .
Все верно. Только не «предваряя», а повторяя. Ибо здесь же, в статье «О фашизме», Иван Ильин напоминает о том, что до сих пор не хочет знать нынешняя посткоммунистическая Россия, что «фашизм возник как реакция на большевизм, как концентрация государственно-охранительных сил направо. Во время наступления левого хаоса и левого тоталитаризма – это было явлением здоровым, необходимым и неизбежным… Встретить волну социалистического психоза – социальными и, следовательно, противосоциалистическими мерами – было необходимо» .
История не терпит сослагательного наклонения. Но все же очевидно, что если бы не было победы большевиков в гражданской войне, то не было бы опасности советизации Европы, то не было бы, к примеру, опасности прихода к власти в Италии Грамши и не было бы точно и прихода Муссолини к власти. Антикоминтерновский пакт, как известно, был реакцией на активное участие СССР в гражданской войне в Испании на стороне левых. И трудно сказать, чего в «Майн кампф» Гитлера больше – или жажды военного реванша, или страха от возможного прихода к власти в Германии просоветских, ненавистных ему промарксистских сил.
На самом деле знание истории прихода к власти сначала в Италии Муссолини, а затем в Германии Гитлера, очень много дает для понимания причин европейской трагедии 1939- 1945 годов, для понимания крайне негативных последствий прихода к власти большевиков не только для судеб миллионов людей в России, но и для судеб миллионов людей в Европе. За коммунистический эксперимент в России заплатили страшную цену не только народы России, но и напрямую народы Восточной Европы. В восьмимиллионной Венгрии за время развернутого строительства социализма в конце 40-х годов было заведено 400 тысяч уголовных дел. Я уже не говорю о сотнях погибших во время подавления советской армией так называемого Будапештского восстания в 1956 году.
Как правда о причинах прихода к власти в Европе фашистов, так и правда о человеческой цене побед социализма в Восточной Европе (если бы эта правда присутствовала в информационном поле) много бы дали для окончательного преодоления ностальгии о коммунизме в нынешней России. Но, как видно, мы идем сейчас в прямо противоположном направлении. Правда о негативе советской системы и советской истории снова оказывается под запретом.

Патриарх Кирилл против отца Сергия Булгакова
Раньше, в советское время, борьба с правдой, правдой о нашей истории, о самих себе, шла сверху во имя сохранения советской системы, а сегодня протест против правды все же идет снизу как голос народных масс. И самое неожиданное, что РПЦ – жертва коммунистического эксперимента в России – сегодня, в посткрымской России идет вслед за народной жаждой снова жить во лжи.
Нынешний патриарх РПЦ Кирилл выстроил целую плотину на пути к той правде о советской системе, которая уже в 40-е открылась советскому военному журналисту, атеисту, как уверяют его биографы, Василию Гроссману. Во-первых, настаивает патриарх Кирилл, нельзя отождествлять советскую систему с национал-социалистической потому, что все же в основе советской системы, в основе советской истории лежал русский православный идеал справедливости. Большевики никогда бы не победили в России, настаивает патриарх Кирилл, если бы не было стремления людей к справедливости. А было ли нечто ценное, духовно значимое в советское время, было ли «нечто такое, что это время породило, и что сегодня мы смело можем принять, включить в свою собственную философию жизни?» – спрашивает патриарх и сам себе отвечает: «Было – солидарность. И никогда не надо забывать подвиг нашего народа, и не только военный подвиг… Итак, солидарность»
Вторым важным препятствием на пути к правде о родстве большевизма и национал-социализма с точки зрения патриарха Кирилла является уникальность, особость русской цивилизации и, соответственно, особость советской системы, в основе которой якобы лежали наши особые, «базовые ценности россиян». «На вопрос, является ли Россия самостоятельной цивилизацией в семье крупнейших цивилизаций планеты, настаивает патриарх Кирилл, мы обязаны тоже дать утвердительный ответ: «Да, Россия – это страна-цивилизация, со своим собственным набором ценностей, своими закономерностями общественного развития, своей моделью социума и государства, своей системой исторических и духовных координат»
Но если мы действительно, как считает патриарх Кирилл, особая цивилизация со своей системой ценностей, то и нет якобы оснований свою родную и неповторимую систему сравнивать с гитлеровской, выросшей из совсем другой, якобы изначально враждебной нам системы ценностей. И вдогонку ко всем этим философским преградам на пути к выявлению родства советской и национал-социалистической системы идет предупреждение патриарха Кирилла, что ни в коем случае нельзя отождествлять национал-социализм с коммунистической идеологией, ибо за гитлеризмом стояли человеконенавистнические ценности, а советский коммунизм страдал лишь «репрессивностью».
Мне трудно судить о корнях, истоках настойчивого желания нынешнего патриарха найти хоть какое-то моральное оправдание советского эксперимента в России, оградить современного русского человека от тех соблазнов истины, соблазнов совести, которые толкали даже атеиста, советского писателя Василия Гроссмана к осознанию исходного родства преступлений большевизма и преступлений нацизма. Откуда эта охранительская по отношению к совести идеология нынешнего руководства РПЦ? От желания оградить современного русского человека от страшной правды, правды о непомерной страшной человеческой цене за «успехи и победы социализма», или просто от советской образованщины, незнания того, что в ХХ веке ценности «справедливости» очень часто использовались для массового уничтожения миллионов и миллионов людей. Правда, с которой не считаются сегодня патриарх Кирилл и пропагандисты его учения об особой русской солидарной цивилизации состоит в том, что ведь и Гитлер связывал свое учение об особой исторической миссии арийской германской расы с якобы изначально присущим ей идеалам справедливости.
И я думаю, что если бы все нынешние противники морального превосходства российской нации над народами Западной Европы, превосходства нашей якобы «солидарной цивилизации» над якобы индивидуалистической цивилизацией Запада учитывали истоки драматического европейского ХХ века, то они бы умерили свою гордыню. Фашизм во всех своих вариантах, особенно в немецком варианте, также считал себя идеологией, противостоящей буржуазному индивидуализму и буржуазной демократии. Всей дело в том, что и в основе национал-социализма лежало убеждение Гитлера, идеологов национал-социализма в духовном, моральном превосходстве арийцев над другими народами. Гитлер настаивал на том, что «арийцы велики и не просто своими духовными качествами», а прежде всего «своей готовностью отдать свои способности на службу обществу» . И самое главное, они, арийцы, согласно учению национал-социализма, велики тем, что «в каждом <…>, как известно, живет глубокое стремление к большей социальной справедливости» . Не могу не напомнить, что, согласно модному ныне в России учению об особом русском культурном коде, именно жажда справедливости, как и у Гитлера, якобы составляет его сердцевину.
И нынешнее руководство РПЦ, пропагандирующее идею особой русской духовной исключительности, идею исходного морального превосходства «русской цивилизации» над западной, не знает или не хочет знать о печальных последствиях национального самовосхваления и самообожествления, которое было так характерно для ушедшего трагического ХХ века. Впрочем, и без знания трудов Гитлера и главного идеолога национал-социализма Розенберга нетрудно понять, что все эти модные ныне в России разговоры о том, что у них на Западе человек человеку волк, а у нас в России всегда была солидарность человека с человеком, что у них, как любит повторять патриарх Кирилл, была конкуренция не на жизнь, а на смерть, а у нас, у русских, только честное «соревнование партнеров», отдает моральным расизмом. Ведь по этой логике получается, что есть «полноценные» в моральном отношении народы, к которым мы относим себя, и есть «неполноценные», к которым мы относим народы Западной Европы. Какое имеет этот доморощенный, ныне модный в России расизм к учению Христа, у которого не было ни эллина, ни иудея? Никакого.
Стоит соединить идею национальной исключительности, то, что Иван Ильин называл «манией грандиоза», с жаждой реванша, «исправления исторических ошибок» предшествующих руководителей государства, и уже остается один шаг до фашизма. Надо, в конце концов, помнить, что в итальянском фашизме были все те идеи, которые так популярны сегодня в России, и которые, сам того не ведая, пропагандирует сегодня патриарх Кирилл. Во-первых, идея корпоративной, как говорит патриарх Кирилл, «гармоничной экономики», где нет бездушной «конкуренции», а есть только сотрудничество различных слоев и классов. Во-вторых, идея национального единства, национального суверенитета, идея подчинения всей жизни общества своим особым традициям, национальным святыням. В-третьих, идея сотрудничества церкви и власти, то, что патриарх Кирилл называет принципом «софии». В-четвертых, противостояние буржуазному индивидуализму, буржуазной демократии с ее ценностями свободы. И, в-пятых, мессианизм, вера в то, что фашизм и фашистская идеология спасут человечество от чумы большевизма, марксистского интернационализма. У Муссолини этот мессианизм выражен слабо. А у Гитлера вера в то, что арийская раса, как любит говорить патриарх Кирилл, открывает дорогу человечеству «в критические минуты истории», доминирует над всеми другими идеалами фашизма. Гитлер верил, что его миссия состоит в том, чтобы спасти от марксистов «ценность нации», «национального единства».
Постсоветскому человеку трудно отказаться от настроений мессианизма, тем более осознать их опасность, ибо семьдесят лет большевистская советская пропаганда убеждала его в том, что он лучше и моральнее всех на свете, что он живет в первом социалистическом государстве на земле, что на советском человеке лежит особая миссия, миссия создания коммунистического будущего.
Но, честно говоря, трудно понять, почему исходные изъяны учения об особой русской солидарной цивилизации не учитывает нынешнее руководство РПЦ. Во-первых, обращают на себя внимание исходные логические противоречия этого учения, по крайней мере в той форме, в какой его излагает патриарх Кирилл.
Если мы во всем особые, живущие в другом, неевропейском мире, по своей особой системе ценностей, если мы своеобразные марсиане, то тогда у нас нет никакого права, нет никаких оснований указывать другим народам, т.е. «немарсианам», дорогу в будущее. Если у нас собственное представление о добре и зле, то у нас нет оснований учить добру, учить правилам справедливости другие народы. Но если, как считает патриарх Кирилл, можно жить так, как живут русские – по своим исключительным представлениям о добре и зле, – то тогда на самом деле вся эта теория об «особой русской цивилизации» является призывом к русским выйти навсегда из европейской системы ценностей, из всех тех ценностей, которые сформировались на основа христианства. Если называть вещи своими именами, то концепция патриарха Кирилла об особой русскости выгодна прежде всего коммунистам, всем тем, кто отрицает общечеловеческую мораль, кто до сих пор считает, что морально все то, что, как говорил Ленин, служит делу победы коммунизма.
В конце концов, надо видеть очевидное, что учение об особой русской цивилизации, как его излагает патриарх Кирилл, призывает не просто к тотальному изоляционизму, но к отказу от всей европейской культуры. Зачем нам нужна якобы другая европейская культура, если мы особый народ со своей системой ценностей? Дьявол национальной гордыни, питающий убеждение патриарха Кирилла, что мы не просто крупнейшая, но особая моральная цивилизация, обладающая преимуществами над всеми другими цивилизациями, на самом деле толкает Россию на тотальный изоляционизм, который в условиях глобальной цивилизации приведет к тотальной маргинализации. Я не могу понять, почему это не чувствует духовный лидер нашей православной церкви. Нынешний вымученный русский мессианизм, приходящий на смену прежнему, куда более органичному коммунистическому мессианизму, является откровенным вызовом не только христианскому учению об изначальном моральном равенстве всех людей как тварей Божьих, о чем я уже сказал, но и всей русской культуре и особенно русской религиозной философии ХХ века. Не забывайте, вся русская религиозная философия ХХ века всем своим существом была направлена против учения об особой русской цивилизации, против различных вариантов коммунистического мессианизма. Ведь очевидно, что сегодня, после всех ужасов нашей русской, самой кровавой гражданской войны в истории Европы, гражданской войны 1918 – 1920 годов, когда не только класс шел на класс, но брат шел на брата, сосед на соседа, после ужасов кровавой расправы русского крестьянина над «бывшими» и над собственной православной церковью, как-то неуместно, несолидно слепо, по школьному повторять идеи Данилевского, повторять то, что величайший русский философ Владимир Соловьев называл «поэзией и красноречием» Николая Данилевского.
Владимир Соловьев называл учение Данилевского об особой русской цивилизации «поэзией», ибо в своем обширном труде «Россия и Запад» он не приводит ни одного факта, свидетельствующего о том, что русские, в отличие от европейских народов, обладают большим нравственным достоинством. Кстати, если уж вспоминать о Николае Данилевском, то он и сам относился к своему учению как к мечте. Ведь он говорил не столько о той русской цивилизации, которая есть, а о той русской цивилизации, которая, как он верил, разовьется в будущем из пока что молодых и грубых корней русскости. Николай Данилевский избегал логических противоречий, которые, как я попытался показать, присущи учению патриарха Кирилла об особой русской цивилизации. Если мы русские, особые, будем жить по своей особой системе ценностей, говорил Николай Данилевский, то мы и не имеем права чему-то учить Европу, живущую давно уже по другим, отличным от наших ценностями. А у Кирилла, как я обратил внимание, с одной стороны мы особые, ни на кого не похожие, а, с другой стороны, будем открывать человечеству в «критические минуты истории» путь в будущее. Тут, при всех мечтаниях, у естественника и биолога Николая Данилевского было больше уважения к логике, чем у естественника и биолога Владимира Гундяева.
И, во-вторых, что не имеет права не учитывать духовный лидер РПЦ, пропагандируя идею якобы исходного морального преимущества так называемой русской «солидарной» цивилизации. Русская религиозная философия начала ХХ века, прежде всего в лице отца Сергия Булгакова, в лице до сих пор непревзойденного по глубине мысли православного проповедника, всегда обращала внимание, что идея избранности, тем более избранности нации, не только противоречит моральной сути христианства, но и ведет обязательно к расизму, к оправданию насилия. Сергей Булгаков еще в 1904 (?) году в своей работе «Карл Маркс как религиозный тип» обратил внимание на то, что на самом деле в учении Карла Маркса об исторической миссии пролетариата ничего оригинального нет. Он просто на место идеи Израиля как «избранного народа» ставит пролетариат. И Карл Маркс оправдывает «революционный терроризм» пролетариата якобы спущенной ему сверху историей миссией перевести человечество от «предыстории» к подлинной истории, к коммунизму. И, собственно, как только появляется фашизм, Сергей Булгаков видит в нем новую форму идеи «избранного народа».
Сергей Булгаков, когда на политической сцене появился национал-социализм Гитлера, приходит к неожиданному для себя выводу. Парадокс истории состоит в том, обращает внимание Сергей Булгаков, что и антисемитизм Гитлера, как и в свое время воинственный атеизм Карла Маркса, являются на самом деле пародией на древнеиудейский мессианизм Ветхого Завета. Сергей Булгаков напоминает, что все виды социального утопизма Средневековья и Нового времени, (последним из которых, по мнению Сергея Булгакова является национал-социализм Гитлера) выросли из древнего иудейского мессианизма. «Расизм, как национал-социализм, в котором одновременно и с одинаковой силой подчеркиваются оба мотива, и социализм… и национализм…, – настаивал Сергей Булгаков, – ни что иное, как пародия и вместе повторение или по крайней мере вариант на тему иудейского мессианизма» . И на самом деле, обращал внимание Сергей Булгаков, мессианизм большевиков как наследников Карла Маркса, их обещание создать тысячелетнее царство равенства и интернационализма с философской точки зрения ничем не отличается от обещаний Гитлера и Розенберга создать тысячелетнее царство арийской, избранной расы. Гитлер просто вместо детей Израиля как избранного народа ставит арийскую расу.
Идеологи национал-социализма, развивает свои мысли Сергей Булгаков, в частности Розенберг, находят национальный иудаизм как в Талмуде, так и у Маркса и вообще у всяческих представителей социализма и большевизма. Но при всем при этом они не понимают, пишет Сергей Булгаков, что их «фюрер» со своим национал-социализмом является тоже повторением образа мессии, очередной исторической пародией на претензии иудейского мессианизма. «Вообще, – подводит итог исследованию этой проблемы Сергей Булгаков, – социальный утопизм разных оттенков в наши дни является своеобразной дегенерацией древнего иудейского мессианизма, в котором мессия является социально-революционным вождем, имеющим осуществить земное царство, Zukunftsaat. Своего рода «фюрер» национал-социализма на почве иудаизма. В этой последней роли и выступали в разные времена разные претенденты лжемессианства, например, Баркохба … и в наши дни Маркс, который, впрочем, отличается от своих предшественников своей исключительной религиозной слепотой и духовной тупостью в своем материализме. В этом смысле духовно он стоит, конечно, неизмеримо ниже своих предшественников, невзирая на свою «научность», впрочем, тоже совершенно мнимую» .
Читая работу Сергея Булгакова, складывается впечатление, что новые для него как религиозного философа проблемы национал-социализма – это только повод для того, чтобы еще раз обратить внимание на исходную «зверскую» природу большевизма, на исходную «дьявольскую», «сатанистскую» природу этих родственных по духу идеологий. «Итак, – пишет Сергей Булгаков, – еще раз повторяем: германский расизм воспроизводит собою иудейский мессианизм, который является противником и соперником христианства уже при самом его возникновении… При этом от коммунистического интернационализма он отличается своим национализмом, от национальных же движений, свойственных и нашей эпохе, – революционным своим национализмом. Фюрерство же, как личное воплощение в «вождя» духовного движения в некоем цезаризме народных трибунов, является как бы исторической акциденцией, которой как будто могло бы и не быть. Но его наличие довершает сходство и родство современного расизма и фашизма с иудейским мессианизмом. Место прежних «помазанников Божиих» на престоле «Божией милостью» заняли теперь вожди на трибуне волею народною: Гитлер, Муссолини, Сталин – одинаково, хотя и с различием оттенков. Их своеобразный мессианизм неудержимо приближается к абсолютизму и деспотизму партии, объявляющей свою волю волею народною… Таков большевизм и таков же расизм. И это соединяется с оборонительно-завоевательными тенденциями нового мессианства» .
Интересно, что Сергей Булгаков, вскрывающий общие философские корни и большевизма и гитлеровского мессианизма именно в те дни, когда решалась судьба СССР во второй мировой войне зимой 1941 – 1942 г., погружаясь в мистику человеческой истории, предвидит не только неизбежное поражение гитлеровцев в этой войне, но и последующую отдаленную во времени гибель СССР, большевистской утопии. Здание советской власти, созданное с помощью уникального насилия, пишет он, погибнет точно так же, как и машина гитлеризма. Ведь было же очевидно для любого человека, обладающего гуманитарной культурой, я уже не говорю – обладающего религиозным чувством, чувством сопричастности Богу, что на насилии, на крови ничего прочного, того, что существует на века, невозможно построить. На мой взгляд, заложен какой-то серьезный моральный дефект души не только у тех, кто любит «красный проект», но и кто ностальгирует об «утраченной советской системе».
Но «насильничество, – писал Сергей Булгаков, – может внушать только страх, а не любовь, в таком отношении – как это ни покажется неожиданным – расизм имеет большую аналогию с большевизмом. Оба они способны до времени увлекать и опьянить внешними успехами и государственными достижениями, но это здание, как построенное на песке, может рушиться от внешнего толчка, как не имеющее в себе внутренней связанности» . Не может быть, настаивал Сергей Булгаков, чтобы большевизм как «сатанистское насилие над русским духом», «как деспотическое насилие над нашей родиной, сопровождаемое ее развращением», был вечен, не был бы отброшен, разрушен им же, «русским духом».
Вера в возрождение «русского духа», который отбросит это чудовище большевизм, у Сергей Булгакова сильна, как и у Ивана Ильина, Петра Струве, Николая Бердяева. И, на мой взгляд, самое страшное состоит в том, что на самом деле этой силы, которая бы вырвала из души пустые идеалы коммунизма, так и не появилось у русского человека.
Большевизм, так же, как и расизм, национал-социализм, с точки зрения Сергея Булгакова погибнут, ибо они «равно бесплодны и бездарны». Поэтому, развивает свои мысли Сергей Булгаков, «когда придет час освобождения от большевизма, оковы его спадут, как внешнее бремя, как татарское иго, как власть завоевателей, как тяжелый кошмар истории, сила разрушения, которая сама по себе оставит лишь пустоту. Порода комиссаров в своем зверином образе, поскольку она выражает русскую стихию, есть порождение варварства, которое… упразднится в истории бесследно» .

«Великая Победа 1945 года» и осуждение «преступлений большевизма» могут сосуществовать в русской душе
Особая тема, в какой мере оправдались предсказания Сергия Булгакова о «бесследном» исчезновении большевизма, исчезновении культа насилия из русской души после распада советской системы. На мой взгляд, Сергей Булгаков, в отличие от Николая Бердяева, недооценивал русские корни большевизма, ментальные предпосылки победы большевиков. Отсюда и его убеждение, что во время «военного соглашения между Гитлером и Сталиным» в 1939 году, предпосылкой сближения этих диктаторов был все же родственный национал-социализму большевизм. «Фактически именно в большевизме, а не в русском народе нашел своего союзника в начале войны Гитлер» . Но цитируемый мной выше текст Сергея Булгакова показывает, что можно быть последовательным русским патриотом, желать гибели, поражения гитлеровской Германии в войне с СССР, но одновременно видеть идейное, моральное, вернее, антиморальное, античеловеческое сходство большевизма с национал-социализмом.
И мне думается, что если смотреть на проблему исходного родства русского коммунизма как наиболее последовательного революционного марксизма с фашизмом, исходя из национальных, российских интересов, то уголовное преследование за публичное обсуждение этой темы по сути является не только запретом на право мыслить, видеть, в чем была суть советской системы и почему она принесла так много страданий людям, но и запретом на знание собственной национальной культуры. В посткоммунистической России мы воспроизводим советские запреты на полноценную национальную память. Вся эта нынешняя борьба с «очернительством» становится запретом на полноценную духовную жизнь. Изоляционизм, как мы видим на примере нынешней России, ведет еще и к изоляционизму от собственной национальной памяти.
Все эти нынешние борцы с «очернительством» советской истории в силу своего невежества не знают и не хотят знать, что вклад русской религиозной философии начала ХХ века в европейскую культуру состоит не только в том, что она первая со страниц «Вех» предупредила человечество о разрушительных последствиях революционизирования широких народных масс, прихода к власти революционных марксистов, но и после прихода к власти фашистов еще раз обратила внимание на опасность псевдорелигиозных, мессианистских идеологий, толкающих целые народы к самоистреблению. Ведь драма человеческой истории состоит в том, что нет никаких гарантий, что ужасы прошлого не вернутся к вам в новом обличии, что нечто подобное и умершему национал-социализму, и умершему большевизму не повторится. Свою статью о фашизме, написанную еще в 1948 году, как я уже обращал внимание, Иван Ильин заканчивает предупреждением, что до тех пор, пока существует естественная потребность в чувстве национального достоинства, в сохранении самоуважения, всегда есть опасность сохранения и приумножения своей национальной гордости за счет унижения своих соседей. Ничто так не противоречит традиционным представлениям о благородстве русской души как нынешнее массовое уничижительное отношение многих русских к украинцам как к людям второго сорта, которым якобы от природы не дано то, что дано нам, русским.
Да, можно одновременно видеть родство фашизма с большевизмом и желать поражения гитлеровской Германии в войне со своей страной, которая оказалась под пятой коммунистов. Почему всегда в России, и даже в советское время, осознавали, что победа в Отечественной войне 1812 года ни в коей мере не реабилитирует крепостное рабство тех времен, а мы не в состоянии своим умом отделить подвиг людей, которые защищали свою родину от врага, от особенностей политического уклада того времени? Почему великая победа 1945 года должна нам закрывать глаза на то, что сталинская колхозная система была вторым изданием русского крепостного права, что русское крестьянство на самом деле так и не приняло «сталинскую мобилизационную систему». Почему великая победа 1945 года должна закрывать нам глаза на то, что сталинская насильственная коллективизация подорвала жизненные силы русского крестьянства. Должна закрывать глаза на то, как писал тот же Сергей Булгаков, что «фанатизм советский» родственен «фанатизму гитлеровскому» и что они оба «жаждут все человечество обратить в колхозное послушное стадо и не останавливаются ни перед чем на путях своего агрессивного империализма. Оба – и большевизм и расизм (национал-социализм – А.Ц.) с одинаковым безбожием хотят обратить человечество в колхозных гомункулов и различаются, помимо исторического своего возраста лишь флагом, но не методикой жизни»
Кстати, на что обращал внимание покойный Алексий II, победа 1945 года является великой еще и потому, что многие воевали и умирали за страну, вопреки «системе», вопреки своему негативному отношению к советской власти, Патриарх обращал внимание, что война с фашистской Германией стала победоносной только тогда, когда она из защиты «социалистической Родины» превратилась в «отечественную войну», когда на повестку дня встало спасение «отечества вообще», спасение российской нации.
Кстати, неспособность нынешней России отделить умом подвиг солдата, рожденный чувством национального достоинства, от временного, от советской, сталинской системы, является наглядным свидетельством, что мы так и не преодолели марксистский детерминизм, старое, в целом советское убеждение, что политическое бытие автоматически определяет мировоззрение людей. Мы так и не пришли к пониманию того, что национальные ценности у нормальных людей стоят выше классовых. Отсюда и наши советские страхи, что разговор о политических и моральных уродствах советского строя может подорвать ценность воинского подвига, совершенного советским солдатом.
Я уже приводил в качестве примера возможности, способности соединить воедино любовь к России, жажду ее победы над фашистской Германией творчество Сергея Булгакова во время войны 1941 – 1945 годов с ненавистью к моральным уродствам советской системы. На одной и той же странице своего произведения «Расизм и христианство» он и убеждает читателя в неизбежности поражения немцев во второй мировой войне, а одновременно не устает повторять, что не было в истории человечества ничего свирепее, чем «чекистские палачи». «Душа содрогается, – пишет Сергей Булгаков, – при одной мысли о том, что совершалось на нашей родине последнюю четверть века»
Но лично меня поражает и удивляет, что советский писатель, военный корреспондент «Красной звезды» Василий Гроссман своим романом «Жизнь и судьба» (я бы сказал – своим исследованием души, строя мысли советского человека) наглядно иллюстрирует, показывает, как в жизни, в душе советских солдат часто уживалось критическое отношение к колхозам, к советской системе в целом с ненавистью к врагу, с жаждой победы над ним. Видит Бог. Только человек, у которого мысль подменяется движением заскорузлых штампов, советских идеологем, не в состоянии понять реальную драму русского солдата в прошедшей войне, понять изначальный драматизм войны с фашистской Германией 1941 – 1945 годов. С немцами воевали, погибали на фронте люди, которые, мягко говоря, не несли в себе симпатии к советской системе, особенно к колхозному строю, который сегодня славят высшие иерархи РПЦ.
По сути, роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», особенно в той его части, где рассказывается о настроениях, о чувствах и мыслей солдат, тех, кто своим самопожертвованием, ратным подвигом принес нам, своим потомкам, великую победу, как раз и показывает, что отнюдь не вера в светлые идеалы коммунизма была решающим мотивом их подвига. Сознание русскости, национальное сознание, чувство национального достоинства, показывает Василий Гроссман, куда сильнее питало их подвиг, чем забота о судьбе первого социалистического государства на земле. И совсем не случаен исходный мировоззренческий конфликт между старым коммунистом, комиссаром дивизии Крымовым и «выдвиженцем» войны капитаном Грековым, организовавшим партизанскими методами защиту дома № 6 в Сталинграде от окружающих его со всех сторон немцев. Автор показывает, что сила капитана Грекова, сила его бойцов прежде всего в том, что «они знали…о том, какую сила таят в себе русские, да они, собственно, и были самым прямым выражением этой силы» . Ощущение скорой смерти в неравном бою дает этим русским людям свободу. Зная, что им уже не надо заботиться о будущем, они, приговоренные к смерти, дают себе право поиздеваться над абсурдами коммунистической идеологии, которую для них олицетворяет старый коммунист, комиссар Крымов. Война, ощущение равенства перед смертью, которое было характерно для защитников Сталинграда, показывает Василий Гроссман, дает им право сказать «посланцу партии» все, что они думают на самом деле и об учении о коммунизме, и о советской системе, в частности о колхозах. Василий Гроссман за полвека до нынешних попыток связать жестко воедино ценность победы 1945 года с идеалами советской системы показывает, что, напротив, русский солдат воевал и побеждал, надеясь, что его победа приблизит хотя бы смерть ненавистных ему колхозов. Очень важны для понимания сути этой проблемы, настоящей правды о войне следующие строки из романа «Жизнь и судьба»: «Сапер с головой, перевязанной окровавленным, грязным бинтом спросил (комиссара Крымова – А.Ц.): – А вот насчет колхозов, товарищ комиссар? Как бы их ликвидировать после войны? – Оно бы неплохо докладик на этот счет, – сказал Греков» . И получается, что миллионы русских солдат, истекающие кровью, раненные, как этот сапер, герой романа «Жизнь и судьба», воевали с немцами не во имя укрепления основ созданной Сталиным советской системы, а, напротив, во имя надежды, что победа освободит их от мертвых цепей этой системы. И трагедия состоит в том, что нынешняя, якобы христианская наша РПЦ вопреки правде о войне, правде о советской истории, вопреки надеждам солдат, крестьян, отдавших жизнь во имя победы, убеждает нас в прямо противоположном, в том, что русская солидарность, воплощенная в колхозах, в социалистическом соревновании, – это и есть национальный русский путь. Трагедия войны, особенно в ее начале, как раз и состояла в том, что не все, кто ненавидел колхозы и создавшую их советскую власть, сумели заботу о русскости поставить выше своих обид. Кстати, автор романа Василий Гроссман так и не говорит, что было причиной ранения в плечо посланца партии, комиссара Крымова во время его ночлега у Грекова. Или шальная пуля, или шалость противников колхозов!
Мы сегодня не просто забыли, а не хотим знать, как в начале войны проявили себя крайне негативные для духовного здоровья российской нации последствия «красного террора», и коллективизации, и репрессий конца 30-х. В ходе Первой мировой войны немцам так и не удалось из русских военнопленных создать какое-либо военное образование, воюющее на их стороне. А на стороне фашистской Германии во время Второй мировой войны участвовало более миллиона граждан СССР. Только в армии генерала-предателя Власова состояло около 400 000 военнопленных. В Орловской области, родине лидера КПРФ Геннадия Зюганова, немцы создали «орловскую бригаду» численностью более 10 тысяч штыков, которая активно воевала на их стороне. Если бы все русские люди сердцем и умом восприняли советскую власть, то не было бы в начале войны такого массового предательства. Достаточно прочитать в архивах НКВД признания сознательных предателей из военнослужащих, которые переходили на сторону немцев, убивали своих комиссаров, чтобы понять масштабы бедствия, которое обрушилось на Красную армию во время войны. Так что не следует целиком и полностью привязывать, как это делает Геннадий Зюганов, победу русского солдата в войне с фашистской Германией к советской политической системе. Конечно, советская система со своей жесткостью, со своей государственной дисциплиной, внушающей страх, очень многое дала для организации сопротивления немцам. Но все же не ее идеалы были главным источником героизма и жертвенности советских людей.
Уже после победы СССР в войне с фашистской Германией Иван Ильин также обращает внимание на то, что на самом деле природа «советского империализма» не изменилась, что освободив страны Восточной Европы от фашизма СССР в свою очередь подчинила эти территории своему диктату, навязав им свое безбожие, тоталитарное растление нравов, нищету, озлобление и жажду мести – кому? «русским» . Иван Ильин в 1949 году, когда уже с нашей советской «помощью» даже Чехословакия и Польша «стали на путь социализма», предупреждает, что сам тот факт, что «взятое» Советами уже пережито всем остальным миром», не отменяет того, что он воспринимает «совершенное русскими» «как возмутительное противоправие» и никогда никто в мире (не) примирится с увековечиванием этого «грабежа» и «насилия». И само собой разумеется, предупреждал Иван Ильин, что и в самих советизированных СССР странах Восточной Европы не будет «признаваться правомерность этих аннексий», вытекающих из внешней политики СССР, политики экспорта коммунистической системы .
И прогноз Ивана Ильина оправдался целиком через сорок лет, как только появилась возможность, страны Восточной Европы сбросили с себя навязанную им СССР советскую систему. И при этом они, конечно же, сохранили в национальной памяти «озлобление» по поводу навязанного им СССР в 40-е «социалистического пути развития». А мы никак до сих пор в России не можем понять, почему страны Восточной Европы после смерти СССР на всякий случай, чтобы гарантировать себя от всяческих русских «аннексий», поспешили в НАТО.
Любовь в своей стране, желание ей победы в войне с фашистской Германией, как мы видим на примере русских мыслителей в изгнании, не могла заморозить в их душе здравый смысл, их духовные ценности, которые сделали их еще в 1917 году непримиримыми противниками большевизма, самой политики коммунизации России. Конечно, для всех них было важно, чтобы Россия сохранила свою государственность, но они не могли не видеть, что российская государственность, подчиненная большевикам и большевистской идеологии, одновременно является угрозой для прав и свобод наших соседей. У всех русских философов (свидетельством тому и процитированные выше размышления Ивана Ильина, и мысли Сергея Булгакова, Николая Бердяева о родстве большевизма с фашизмом) фундаментом их исходных ценностей, фундаментом их мировоззрения является и примат права, и примат самоценности человека и его жизни, примат прав и свобод личности, примат христианской идеи исходного морального равенства людей. Надругательством над всей русской культурой, и русской литературой, и русской мыслью являются нынешние разговоры о какой-то особой русской, неевропейской системой ценностей. Русские философы видели в большевизме, а позже в национал-социализме врага, ибо оба они были направлены прежде всего против выросших из христианства ценностей гуманизма. Но это невозможно понять, если не видеть изначальное аморальное родство русского коммунизма с национал-социализмом.
У русских философов в изгнании, особенно у создателей русской религиозной философии начала ХХ века моральный подход к истории, к руководителям России, в том числе и к вождям большевизма, предполагал прежде всего оценку их человеческих качеств, исходя из заповедей Христа. Логика здесь была простая, как на суде. Каковы бы ни были профессиональные достоинства человека, он должен быть осужден, если он совершил преступление, посягнул на основы человечности.
Неважно для них, русских философов в изгнании, верили ли вожди большевизма в свои идеалы или не верили. Скорее всего, Сталин верил меньше, чем Ленин. Решающее значение при оценке их деятельности было то, что они, вожди большевизма, добивались своей цели превратить миллионы людей в «колхозных гомункулов» путем насилия, убивая их, что они навязали народу свою жесточайшую большевистскую деспотию, тиранию своих вождей, уничтожили в России всякую свободу. Как православные, христиане, они, русские философы, исходили прежде всего из того, насколько действия большевиков, их вождей соответствовали заповедям христианства. Убийца для них был прежде всего убийцей, преступником, даже если с его именем связаны успехи на ниве государственного строительства. И потому и Николай Бердяев, и Сергей Булгаков, и Иван Ильин ставили имя Сталина через запятую с именем Гитлера.

Только правда о родстве большевизма и национал-социализма сможет оживить черствеющие души
В этой нынешней идеологической ситуации, когда снова для многих россиян идеалы (пустые идеалы) куда более значимы, чем человеческие жизни, когда место прежних, коммунистических идеалов заняли идеалы великодержавия, когда практически вся политическая элита, даже руководство РПЦ, считает, что ни в коем случае нельзя говорить о родстве фашизма с русским коммунизмом, ибо у них, у немцев, идеалы были человеконенавистнические, а у нас, русских, – благородные, крайне важно актуализировать все, что было сделано русскими мыслителями для опровержения подобного примирительного отношения к классовому расизму большевиков. И я думаю, что совсем не случайно сегодня историки, ратующие за реставрацию в России советских ценностей, за признание заслуг Сталина перед страной, к примеру, Юрий Жуков, называют того же Николая Бердяева «никчемным мыслителем» «путаником» и т.п. И они, образованные неосталинисты, прекрасно отдают себе отчет, что их делу, делу нового возвеличивания Сталина, противостоит прежде всего антикоммунистическая по исходной закваске русская религиозная философия начала ХХ века. Правда, как свидетельствует мой опыт полемики с неосталинистами на различного рода телевизионных передачах, они, защитники непреходящей ценности советского строя, проявляют полную, а иногда чудовищную неграмотность во всем, что касается теории социализма. Особенно это характерно для депутатов КПРФ в Думе.
Все дело в том, что и Николай Бердяев, и особенно Сергей Булгаков обращали внимание не только на очевидное сходство правого фашистского тоталитаризма с левым коммунистическим, но и на родственные для коммунизма и фашизма философские корни. Бить эти очевидные факты философского родства этих двух антихристианских, антигуманистических теорий ХХ века нечем.
И большевизм, и итальянский фашизм, и национал-социализм Гитлера, обращал внимание Николай Бердяев, объединяет мессианизм, претензия на выражение своим учением смысла истории (марксисты говорили о закономерности человеческой истории), объединяет претензии придать не только новое содержание человеческой истории, но и переделать самого человека. Не забывайте, Гитлер считал, что его миссия состоит в том, чтобы спасти от марксистских интернационалистов чувство нации, понятие «нация». И это еще одно свидетельство того, что фашизм был порожден революционным марксизмом, марксистской идеей уничтожения нации.
Муссолини излагает суть, кредо своего фашизма языком Карла Маркса, фашизм как он пишет, «стремится переделать не форму человеческой жизни, но ее содержание, самого человека, характер, веру» . Если для большевиков «подлинная история», уход от предыстории начинается с победы «диктатуры пролетариата», с его всевластия, с того момента, когда к пролетарской партии приходит «руководящая и направляющая роль» , то для Муссолини как бывшего социалиста, марксиста, очевидно, что мессианизм в идеологии неизбежно ведет к тоталитаризму в политике, к подчинению всей жизни общества «высшим ценностям», а потому фашизм по природе «тоталитарен». Фашизм, говорил Муссолини, допускает только ту свободу, которая связана со «свободой» государства, а потому «фашизм тоталитарен» как фашистское государство. И у марксистов свобода превращается в подлинную свободу, когда она становится осознанной необходимостью, когда она отражает закономерность истории, то есть служит победе пролетариата, является «объективной необходимостью». Для Муссолини было очевидно, как и для Ленина, что «сверхцентрализм», железная дисциплина в партии в случае ее победы, с того момента, когда она становится руководящей и направляющей силой всего общества, переносится на все общество. Понятия «централизм», «дисциплина», «коллективизм» на страницах своего «Третьего пути» Муссолини используются столь же часто, как на страницах работ Ленина накануне и в годы его большевистской революции.
Фашизм был близок большевизму, на что я уже обращал внимание, в его крайне негативном отношении к буржуазному индивидуализму, к буржуазной демократии с ее количественным подходом к политике. Наши нынешние защитники непреходящей моральной ценности советского строя забыли, чему их учили на лекциях по истории КПСС, забыли, что тот «чудовищный централизм», присущее Ленину «стремление придать неограниченную власть, право неограниченного влияния на все» , в чем меньшевики обвиняли Ленина, действительно вытекало из сути марксизма, из его веры что можно целиком и полностью вытеснить «стихию» из общественной жизни, целиком и полностью подчинить ее указаниям единственно верного «научного социализма». Сама исходная идея марксизма, идея вытеснения случайностей, переноса военной организации не только на производство, но и на общественную жизнь, неизбежно вела к сверхцентрализации, к тому, что уже Муссолини называл тоталитарной организацией национальной жизни.
Именно в силу уникального характера власти в будущем обществе (у Ленина социалистической власти, а у Муссолини фашистской власти), ставящей во главу угла кооперацию интересов всех сословий и уникальности ее задачи всецело подчинить жизнь людей так называемым общественным, коллективным интересам, она может быть доверена только избранным, т.е. людям, отличающимся не просто знаниями, квалификацией, но и особой сознательностью, людям, всецело разделяющим идеалы правящей партии. Парадокс, на который у нас мало кто до сих пор обращает внимание, что большевизм и фашизм проповедовали идею новой аристократии, власти избранных, власти привилегированных групп общества. На самом деле, как показала история СССР, история фашистских государств, равенство было только для тех, кто был внизу, кому в силу «недостаточной сознательности» не надлежало быть у власти. И надо признать, здесь меньшевики были правы. Они во всем оказались правы. Ленинское учение об особой роли в пролетарской революции избранных, «передовых отрядов» рабочего класса, несло в себе опасность будущего раскола не только среди рабочего класса, но и внутри будущего социалистического общества. Но Ленин, как противник буржуазной демократии, как и позже Муссолини, как противник количественного подхода в политике, настаивал на том, что нет единого рабочего класса с равными правами в политике, что надо видеть разницу между его передовым отрядом рабочего класса (для Ленина это были сторонники революционного, «военного ниспровержения буржуазного общества») и остальными «широкими слоями» рабочего класса, которые являются неизбежными жертвами бесконечного раздробления и отупления капиталистического буржуазного общества. «Ведь нельзя же смешивать, в самом деле, партию как передовой отряд рабочего класса со всем классом», – настаивал Ленин. Для него было очевидно, что «отупление» неизбежно будет тяготеть над очень широкими слоями «необученных», неквалифицированных рабочих .
В силу сказанного очевидно, что фашизм, как и большевизм, были партиями меньшинства, требующими неограниченной власти над большинством населения своих стран. Муссолини требовал отличать права авангарда партии, т.е. меньшинства, еще и по моральным соображениям. Ведь оно, меньшинство, активисты партии, первыми пошли за ним, Муссолини, рискуя жизнью. А большинство с его низким «уровнем многих», занимало выжидательную позицию. На самом деле, настаивал Муссолини, народ не есть «большинство», а те «немногие», которые олицетворяют в своем «сознании и воле» животрепещущую идею фашизма. «Фашизм, – настаивал Муссолини, – против демократии, приравнивающей народ к большинству и снижающей его до уровня многих». Напротив, идея фашизма, с точки зрения Муссолини, осуществляется в народе через сознание и волю немногих, даже одного и, как идеал, стремится осуществиться в сознании и воле всех» .
Отсюда, кстати, об этом писал Бердяев, снова сползание к неизбежному тоталитаризму, «принципиальное оправдание диктатуры, тираническое господство меньшинства, истинных носителей чистой социалистической идеи» над большинством, пребывающем во тьме». И, действительно, обращает на себя внимание, что сама характерная для большевиков, вообще марксизма претензия на знание абсолютной истины, и отсюда и претензия на всевластие, неограниченную власть неизбежно ведет уже к социалистическому самодержавию, к нетерпимости, к подавлению тех, кто мыслит иначе, не признает его социалистическую, абсолютную истину. Марксистский социализм, писал Николай Бердяев, принципиально нетерпим и эксклюзивен, он по идее своей не может предоставить никаких свобод своим противникам, инакомыслящим» .
Не знаю, но, на мой взгляд, в исходной философии и большевизма как революционного, т.е. подлинного марксизма, и фашизма в его итальянском и немецком вариантах не меньше общего, чем в созданных на основе этих философий тоталитарных политических системах. И чем больше проникаешь в политическую, социальную суть этих систем, тем больше осознаешь их исходную античеловеческую сущность.
Сегодня, на мой взгляд, для нас также очень актуально и предупреждение Ивана Ильина о том, что надо знать и помнить не только то, что фашизм в различных вариантах был порожден прежде всего победой большевиков-марксистов в России, был порожден опасностью экспорта большевистской советизации в Европу, повторения трагедии Венгрии 1918 – 1919 года, но и предупреждение о том, что и после гибели фашизма и гитлеризма сохраняется опасность перерождения здорового национализма, стремления нации сохранить свое достоинство и суверенитет, перерождения «здорового национального патриотического чувства, без которого ни один народ не может ни утвердить своего существования, ни создать свою культуру» , в откровенный шовинизм.
Опасность превращения здорового национального чувства в фашизм в национализм с «одиозной окраской» начинается тогда, когда это национальное чувство превращается в «воинственный шовинизм», в «национальную манию грандиоза», когда начинается пропаганда «презрения» к «другим расам» и национальностям, когда добивающаяся достоинства нация «приступает к… завоеванию и искоренению» других национальностей. Для нынешнего посткрымского патриотизма, нынешнего антизападничества крайне актуально напоминание Ивана Ильина, что «чувство собственного достоинства совсем не есть высокомерная гордыня: патриотизм совсем не зовет к завоеванию вселенной» .
Политики, публицисты, называющие себя патриотами, намного чаще ссылаются на тексты Ивана Ильина, чем тексты Николая Бердяева. Наверное, это связано с тем, что Иван Ильин более жестко, чем Николай Бердяев, отстаивал право русских на самобытность. Но почему-то все патриоты и «великодержавники» посткрымской России пропускают мимо ушей, вернее, мимо своих глаз сохраняющие актуальность до сегодняшнего дня предостережение Ивана Ильина об опасности того, что он называл «национальной гордыней». В том-то и дело, что в посткрымской России все больше дает о себе знать как раз то, что Иван Ильин называл «крайностями национализма и воинственного шовинизма» все то, что и породило итальянский, а потом немецкий фашизм. Нынешняя, пропагандируемая даже руководством РПЦ идеология морального превосходства русских над народами Европы, третирование даже с экранов телевидения украинцев как «маргинальной нации», якобы неспособным создать свою собственную государственность, а тем более попытка исправить с помощью армии исторические ошибки прошлого – это по Ивану Ильину уже прямой путь к фашизму. «Освободить свой народ совсем не значит покорить или искоренить всех соседей», – предупреждал Иван Ильин. Мы не понимаем, что исправляя ошибки прошлого, мы, как говорил Иван Ильин, «поднимаем против своего народа» своих соседей и в конечном счете «губим» себя . И уж совсем безумием считал Иван Ильин, будут претензии русских после того, как они сами, своими руками разрушили основы своей русскости, своей духовности, учить другие народы, и прежде всего народы Европы, как жить. «Ставить себе задачу русификации Запада», предупреждал Иван Ильин еще в 1958 году, значит предаваться духовно-беспочвенной и нелепой национальной гордыне и проявить серьезное ребячество в государственных вопросах. Мы сами не оправдались перед судом истории: мы не сумели отстоять ни нашу свободу, ни нашу государственность, ни нашу веру, ни нашу культуру. Чему же мы стали обучать Запад? Смешно слушать «мудрые» советы разорившегося хозяина: глупо превозноситься в самомнении, наделавши бед на весь мир» .
И я не знаю, что будут делать все нынешние борцы с «очернительством» советской истории, и депутаты Думы от КПРФ и ЛДПР, и примкнувшие к ним депутаты от ЕР, с враждебной их реставрационно-коммунистическим настроениям классикой русской религиозной философии нашего ХХ века, с тем же Иваном Ильиным. Большевики объявили себя врагами русского патриотизма, в том числе и русского религиозного патриотизма, потому что в их борьбе с идейным наследством русского и либерального и православного патриотизма, как с проявлением «реакционности» была своя логика. Но ведь незадача состоит в том, что и лидеры ЛДПР, и лидеры КПРФ, и сочувствующие им депутаты Думы от ЕР позиционируют себя сегодня как русские патриоты. И получается, что объявив войну правде о природе большевизма, правде о советской истории, запрещая видеть родство советского и национал-социалистического тоталитаризма, мы тем самым объявили войну духовным завоеваниям российской нации. Ведь даже патриарх Кирилл по непонятным мне причинам сочувствующий колхозному строю с его «социалистическим соревнованием», признает, что русскость в культурном, цивилизационном смысле нельзя представлять себе без трудов отцов русской религиозной философии ХХ века, без философского наследия Сергия Булгакова, Николая Бердяева, Петра Струве, Иосифа Франка.
Вывод из всего сказанного выше напрашивается сам собой. Мы стремимся на законодательном уровне карать за публичное упоминание о человеконенавистнической сути большевизма, о репрессивной сути советской политической системы, потому что у нас не хватило сил после совершения антикоммунистической революции 1991 года вырвать из своей души все советские мифы, всю советскую ложь, не хватило сил совладать со страшной правдой о нашем страшном русском ХХ веке. У нас появилось желание сажать в тюрьму за правду о человеконенавистнической сути большевизма потому, что у нас, у новой российской нации не хватило духа на государственном уровне назвать все преступления большевизма, осудить их публично. У нас даже так называемые «новые западники», так называемые «либералы» требуют суда над Сталиным, но при этом не решаются сказать, что преступления Сталина есть неизбежное продолжение преступлений Ленина, «ленинской гвардии».
И действительно трудно, очень трудно согласиться с тем, что мы, как говорил Иван Ильин, самоуничтожили все самое ценное, что у нас было, сами уничтожили веру, церковь, надругались над национальными святынями. А, может быть, после семидесяти лет жизни во лжи вообще трудно глазами свободного человека посмотреть на так и не ушедший для нас в прошлое наш ХХ век.

Может быть вообще мы, русские, были созданы Богом, чтобы из века в век жить во лжи?
С этим обстоятельством, кстати, не считались отцы русской религиозной философии начала ХХ века, уходящие в мир иной с верой в то, что русский человек в конце концов обязательно очистит свою душу от скверны большевистского человеконенавистничества, очистит свою душу от большевистской злобы, агрессии. Но дождавшиеся перестройки, политики гласности, советские интеллигенты, которые, как герои романа «Жизнь и судьба» мечтали о возвращении свободы, о возвращении права на собственную мысль, тоже не могли даже предположить, что поезд скорее всего навсегда ушел, что после всего того, что произошло с нами, советский, русский человек уже не в состоянии вернуть себе способность сострадать, назвать преступление преступлением, погрузиться всей своей душой в трагедии своей национальной, советской истории.
По крайней мере очевидно, что сейчас, в конце 2015 года, когда я завершаю свою работу над этим текстом, куда меньше шансов для преодоления в массах советской лжи, советских мифов, чем в конце 80-х – начале 90-х ушедшего века. Тогда сталиномания была уделом маргиналов, а теперь сталиномания – «крик души». Кстати, недавно, всего десять лет назад, даже прокоммунистические публицисты, к примеру, создатель учения об особой советской цивилизации Сергей Кара-Мурза, в своих работах исходили из очевидного, из того, о чем в то время нельзя было спорить, из того, что «немецкий фашизм и русский коммунизм – два тоталитаризма», ибо в их лице мы имеем дело с двумя аналогичными «мессианскими проектами», что большевики и гитлеровцы применяли «сходные политические технологии» и во «взаимосвязи партии и государства», и в проводимых ими «репрессивных мерах». Несомненно и то, признавал Сергей Кара-Мурза, что и фашизм, и коммунизм нанесли своим обществам «травмы». Другое дело, настаивал Сергей Кара-Мурза, что сущность этих двух тоталитарных проектов надо определять не по их политическим технологиям, не по интенсивности применяемых ими репрессий, не по направленности этих репрессий (у большевиков эти репрессии были направлены против своих, а у гитлеровцев – против чужих), а во имя каких целей и идеалов эти тоталитаризмы существовали. Но в любом случае еще десять лет была открыта дорога к серьезной научной, а тем самым публичной дискуссии о родстве, о степени идейного, философского родства русского коммунизма и немецкого фашизма, о родстве или отличии классового расизма от этнического расизма, к дискуссиям о том, в какой мере применимо понятие «геноцид» к большевистской практике уничтожения людей, исходя из учения о классовой борьбе. Тут, кстати, для анализа проблемы родства русского коммунизма и немецкого фашизма многое дала бы опять русская философия вообще, которая еще со времен Герцена призывала определять моральную сущность идеологии не по ее идеалам, выдвигаемым целям, а по характерным для нее средствам их достижения. Великие идеалы, как учил Александр Герцен, «это…Молох, который по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится и в утешении изнуренным и обреченным на гибель толпам, которые ему кричат: «Morikuri te sotulant!» (обреченные смерти приветствуют тебя) только и умеет ответить горькой усмешкой что после их смерти будет прекрасно на земле» .
Все дело в том, что невозможен моральный подход к истории, осуждение моральных уродств лидеров большевизма, и Ленина, и Сталина, если вы не впустили в душу ту простую истину, что человек со своей единственной, неповторимой жизнью не может быть средством, что все, построенное на насилии, на крови, недолговечно, непрочно. Нам так не хватает сегодня этого простого, христианского, что человек как тварь Божия является самоценностью.
На мой взгляд, в основании идеологии так называемого нынешнего, по словам социолога Льва Гудкова «возвратного тоталитаризма», как и во всех тоталитаризмах (у левого коммунистического и правого фашистского) как раз и лежит иезуитское «цель оправдывает средства», утверждение, что великие цели оправдывают гибель людей, их страдания. Парадокс нынешней России состоит в том, что антикоммуниста Путина, настаивающего на том, что идеалы коммунизма были «пустыми», что они, большевики, «идею пытались ставить выше основных ценностей – человеческой жизни, ценности прав и свобод человека», что «во имя этой привлекательной на первый взгляд идеи погибли сотни тысяч, миллионы людей», сегодня поддерживают люди прямо противоположных убеждений, советские по духу люди, для которых 7 ноября, день большевистской революции, является светлым праздником. И это говорит о том, что если даже тоталитаризм, как нынешний путинский, не связан ни с террором, ни с репрессиями, а несет в себе только ничем не ограниченное единовластие, он все равно должен нести с собой мессианизм, оправдывающий жертвы и отрицающий право человека на личное счастье, достаток. И поэтому постепенное укрепление нынешнего возвратного тоталитаризма неизбежно должно было, как и в фашистской Италии, и в фашистской Германии, и как в СССР, вести не только к «критике западной демократии как гнилой, продажной», но и к критике «достатка», «комфорта» в жизни и т.д. Модная ныне в России идеология особой русской цивилизации куда более агрессивна к Западу, чем советская идеология. Все-таки марксисты старой закваски отдавали себе отчет, что коммунизм пришел в Россию с Запада.
Сегодня многие спорят, что было раньше: или антизападная истерия, или новая «русская весна», присоединение Крыма к России. Факты говорят о том, что все эти разговоры о том, что «Россия не Запад», что мы особые, что у нас особая русская «базовая система ценностей» начались задолго до решения Владимира Путина исправить «исторические ошибки Хрущева». И мне думается, что эти настроения, рост популярности учения Николая Данилевского об особой русской цивилизации, были реакцией на осознание нашей неспособности совершить то, что удалось бывшим социалистическим странам Восточной Европы, неспособности освободиться от коммунистического державного наследства, вернуться в традиционное, досоциалистические движение национальной истории, вернуться к ценностям гуманизма, нормальной человеческой жизни. Мы растерялисть, когда осознали, что мы не способны, по крайней мере, сразу преодолеть цивилизационное отставание посткоммунистической России от развитых стран Запада.
И в этой ситуации, вызванной присоединением Крыма, переход с мирного пути на рельсы военного положения, реанимация характерных для советского периода настроений и морали осажденной крепости были просто спасением, своеобразным наркозом. В условиях начавшейся холодной войны уже не надо было думать о таких «успехах» как отставание в разы от Запада в уровне производительности труда, отставание в области здравоохранения, уровне жизни, не надо было думать о преступности как наследстве 1990-х, миллионах гектаров пустующих земель, об утрате передовых позиций в области высшего образования и т.д. Вчера наше телевидение с утра до вечера рассказывало о победах «бывших шахтеров и трактористов Донбасса» над «укропами». Сегодня оно рассказывает о том, как мы успешно бомбим в Сирии ИГИЛ. Завтра мы покажем «кузькину мать» Турции. И конца и края этому военному психозу не предвидится. Самое главное: рейтинги Путина растут не по дням, а по часам. А на душе у всех, кто сохраняет способность думать, тошно, еще как тошно.
Наше нынешнее духовное развитие, если вообще понятие «развитие» применимо к тому, что с нами происходит, движется в прямо противоположном направлении от ценностей гуманизма, ценностей человеческой жизни. Посткрымская история России, напротив, снова, как и в советское время, приучает нас к тому, что для смерти в обществе больше места, чем для жизни. И распространение подобного равнодушия к смерти, по крайней мере, к смерти других, к примеру, добровольцев в Донбассе, является неизбежным в условиях милитаризации сознания, сначала вызванного событиями на Украине. Милитаризация сознания не только убивает способность сопереживать чужой смерти, но и способность думать, ворочать мозгами. Трагедия состоит в том, что сегодня так называемый «патриот» на телеэкране, кто бьет себя в грудь и кричит «Я русский!», как правило абсолютный примитив, абсолютный дурак. В посткрымской России, видит бог, инициатива на экране прежде всего за откровенными дураками, необразованными, агрессивными людьми.
События на Украине привели к погружению страны в мобилизационный дискурс, к милитаризации национального мышления и даже ожидания у некоторой части населения жажды войны. Отсюда и все нынешние разговоры о готовности нашего народа на любые новые жертвы и лишения, вплоть до повторения тягот и голода блокадного Ленинграда времен войны.
Если Запад снова наш главный враг, как утверждает власть, угрожает нашему существованию как суверенной страны, если встал вопрос «быть или не быть?», то тогда, по логике военного времени, все идеологические проблемы упрощаются, выпрямляются. Тогда подавляющей части населения не до драматизма нашей истории, тогда все наше, и даже сталинский социализм, является хорошим, а все западное – плохое, чуждое нам. Мы вошли в эпоху, когда третьего не дано, когда не может быть оттенков. Милитаризация сознания неизбежно ведет к его примитивизации. Отсюда и нынешний гламур войны 1941 – 1945 годов, нежелание упоминать о причинах катастрофы 1941 года, о том, как трудно было превратить «защиту социалистического Отечества» в «победоносную Отечественную войну». Логика холодной войны ведет неизбежно и к примитивизации патриотизма, отрицающего сегодня за русским человеком способность вместе с правдой любить свою страну вопреки катастрофами, трагедиям, которые выпали на ее долю в ХХ веке. Когда враг рядом, когда задача состоит только в том, чтобы показать «Кузькину мать» зарвавшимся «америкосам», то тогда действительно становится ненужной правда о болезненных страстях вождей большевизма, о том, что стояло за сталинскими репрессиями, тогда трудно взглянуть нормальными, человеческими глазами на неуемную, сатанинскую жажду смерти, жертв, разрушений, которые действительно двигали в России Лениным, Троцким, потом Сталиным, а в Италии – Муссолини, в Германии – Гитлером. В этих условиях действительно воспринимается как святотатство напоминание о том, что в большевизме Ленина и Сталина было столько же жажды расправы, убийств, сколько в национал-социализме Гитлера.
И вместо того, чтобы напомнить в очередной раз одуревшей России, что истоки европейской драмы ХХ века как раз и состоят в подобного рода милитаристских настроениях, когда судьба страны отдается в руки людей, жаждущих войны, видящих в ней свое призвание, мы делаем все возможное и невозможное, чтобы люди забыли о страшных уроках ХХ века, о том, как дорого обходится народам проснувшийся мессианизм их лидеров, неспособных провести грань между своими болезненными амбициями и стратегическими интересами своей страны. Парадокс состоит в том, что никогда за последние четверть века мы не подходили так близко к красной черте, отделяющей борьбу за национальное достоинство от элементарного фашизма, как сейчас, когда якобы мы все как один противостоим «фашиствующей» элите Украины.
И я, честно говоря, не знаю, как противостоять этой проснувшейся русской жажде войны, жажде борьбы с врагом, проснувшейся агрессии, кроме как напоминанием об уроках ХХ века, о том, чем оборачиваются для народов их увлечения различного рода мессианистическими идеями, чем оканчивается для них необузданная, непомерная гордыня. Но только одно: если мы не откроем свою душу страшной правде о русском ХХ веке, не сможем сделать уроки из пережитого нами, у нас, при всей нашей гордыне, нет будущего. В конце концов, пора осознать, что игра в войну, какими бы патриотическими аргументами она не была обставлена, все эти бесконечные стеснения свободы, ведущие к жертвам сначала в малом, а потом в большом, рано или поздно кончатся кровью. И нет ничего опаснее для нас сегодня как прививка равнодушия к смерти, к жертвам, к тяготам осадного положения, которое мы создаем сами. Мы сегодня не просто переходим от бескровной войны в Крыму к кровавой драме в Донбассе, а затем к войне не на жизнь, а на смерть с ИГИЛом в Сирии. Мы, сами того не замечая, возвращаемся к старому советскому «смело мы в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это». Но мы возвращаемся тем самым к тому, что является сутью родства большевизма и фашизма, мы возвращаемся к религии смерти.

Большевизм и фашизм как религия смерти
Если вы начнете сопоставлять текст исповеди Муссолини «Третий путь», я уже не говорю о «Майн кампф» Гитлера, с наиболее «революционными» работами Ленина, где он оправдывает революционное насилие, то вы увидите, что Гитлер говорит о праве на революцию и на насилие тем же языком, что и Ленин. Все, что говорил Федор Достоевский в «Бесах» о пагубной страсти социалистов привести к счастью человечество путем уничтожения многих людей, в равной мере относится и к большевикам и к фашистам. Все они славили войну, все они обожествляли смерть. Муссолини со своим «стыдливым» итальянским фашизмом не дорос до апокалипсических размеров смерти, продемонстрированных человечеству большевиками Лениным и Сталиным и Гитлером. Но он тоже очень откровенно, как, наверное, никто до него, славит войну вообще, а вместе с ней и гибель людей. Если для Ленина как марксиста праздником истории является революция и развязанная ей гражданская война, то для Муссолини нет ничего более одухотворенного и животрепещущего, как война вообще, в том числе и гражданская война. Кстати, для фашиста Муссолини, как и для марксиста Ленина, дисциплина централизма, противостоящая анархии буржуазного централизма, обладает особой ценностью еще потому, что стимулирует у населения, у трудящихся способность к жертвенности, готовность умереть за святое дело. У Ленина понятие «гражданская война», «пролетарская сознательность» и «дисциплин» идут друг за другом, а у Муссолини понятие «война» связывается с понятиями «жертвы и святыни». Социалист Маттиотти был врагом для Муссолини прежде всего потому, что он «ненавидел войну». С точки зрения Муссолини только через войну, через гибель людей проявляется смысл назначения человека и человеческой истории. Муссолини гордился тем, что он был одним из тех кто настаивал на активном участии Италии в Первой мировой войне, кто «подвиг страну на войну». Для Муссолини «война – такой же долг, как и жизнь». Он гордится тем, что его последователи-фашисты, чернорубашечники показали «образцы умения умирать». Жизнь, считает Муссолини, не будет «возвышенной», если она не знает войны с ее жертвами.
Без знания этого удивительного родства античеловеческой сущности и большевизма и фашизма мы никогда не поймем главный урок страшного ХХ века. Оказывается, инстинкт самоубийства, самоуничтожения всегда жил в человеке, и он может проявиться в любое время, в любую эпоху. Трагедия ХХ века состоит в том, что народы, сначала русские, а потом итальянцы и немцы, по недомыслию, из-за жажды национального реванша, а в России – просто из-за жадности, из-за нашей страсти к халяве, пошли за политиками, которые на самом деле были людьми с больной психикой, страдали жаждой смерти, жаждой разрушения, которые видели в революциях, в насилии, в войнах красоту и смысл человеческой истории. Кстати, заслуга русских, и в этом было их преимущество по сравнению с итальянцами и немцами, что мы сами освободились, правда, уже от остатков сталинского тоталитаризма, сами освободились от уродливых черт политической системы, рожденной жаждой смерти и жаждой разрушения. И надо отдавать себе отчет, что в России возбудить психоз милитаристских настроений, жажды войны и жажды борьбы с врагами, в том числе и выдуманными, легче, чем в странах Запада, ибо у нас по нашей русской традиции жизнь человеческая меньше стоит или вообще ничего не стоит. В том-то и дело, что, заражаясь психозом войны и милитаристских настроений мы, русские, можем потерять последние остатки инстинкта самосохранения, инстинкта человечности. И здесь возникает вопрос, который возник лично у меня при одновременном чтении и классики марксизма, большевизма, и классики фашизма. Ведь действительно эти, характерные для названных текстов, призывы к войне, к убийствам, жертвам отдают, на самом деле, патологией. Кстати, на самом деле, в переводе исповеди-книги Муссолини «Третий путь» для души куда меньше опасного, чем в текстах Ленина типа «Диктатура пролетариата и ренегат Каутский». А почему политики, люди, якобы принадлежащие к разным цивилизациям, в одинаковой степени страдают этой болезнью жажды смерти? Почему европейские народы, несомненно принадлежащие к разным цивилизациям, одинаково податливы к этой проповеди войны, вражды и неизбежных жертв? Если вы думаете, что политики типа Сталина и Ленина не могут придти к власти и в XXI веке, то вы ошибаетесь. Сам тот факт, что возможность ядерного противостояния России и Запада стала новой повесткой дня, говорит о том, что угроза уничтожения человечества, человеческой цивилизации вполне реальна. И ужас состоит в том, что нынешний русский обыватель спокойно рассуждает о неизбежности «большой войны с США».
Да, у Ленина, Сталина и Гитлера направленность террора была разной. Большевистский террор с традициями якобинства был направлен прежде всего против своих, был связан, как любил говорить Ленин, с «плебейской расправой» над представителями высших классов, аристократии, дворянства, православного духовенства, расправой со всем, что связано с ненавистным ему самодержавием. Карающий меч фашистской революции Гитлера, напротив, был направлен против чужих, против еврейского народа, еврейской интеллигенции. Уже в «Майн кампф», изданной в Веймарской Германии в 1926 году, он открыто сожалеет о том, что его родная немецкая нация накануне войны 1914 – 1918 годов «не решилась задушить ядовитыми газами 12 – 15 тысяч этих еврейских вожаков, губящих наш народ» .
Но поразительно, что при всем при этом и вожди большевизма, и вожди фашизма, жаждущие расправы над разными врагами, одновременно откровенно жаждут и гибели своих – своих сограждан, своих бойцов, представителей своего класса. И при этом, как я обращал внимание, не только Муссолини и Гитлер, но и Ленин в своих речах видит в величии массовых неслыханных жертв среди рабочего класса свидетельство величия их исторического дела.
Ни Ленин, ни Сталин, а за ними и Муссолини и Гитлер, не задумывались об оправданности тех человеческих жертв, мук, страданий, которые должны будут заплатить их народы, человечество во имя осуществления их программ и идеалов. Никто не спрашивал себя: «А, может быть коммунизм невозможен?» (Это касается Ленина и большевиков.) «А может быть, корпоративное государство, основанное на уголовном преследовании за антифашизм и инакомыслие, невозможно в Италии? А, может быть, расовое превосходство немцев может обернуться для них катастрофой? И никто из названных вождей не ставил под сомнение свои цели, свои теории. Кстати, фашисты, как и марксисты, говорили о «всемирно-исторической значимости их учения». И Бердяев был прав: сакрализация и марксизма, и фашизма была нужна их вождям для того, чтобы оправдать характерную для них сверхжестокость, их страсть к убийству, к смерти. Ленин в своей проповеди жертв среди рабочего класса вообще уникален. «Не надо стремиться к бескровным пролетарским революциям, – учил делегатов съезда Третьего Интернационала Владимир Ильич, – не надо стремиться к тому, чтобы они, эти революции были не слишком тяжелыми», т.е., не были бескровными. Ильич настаивал,, что «каждая революция влечет за собой огромные жертвы для класса, который ее производит». И ничего страшного нет в том, успокаивал своих слушателей Ленин, что «диктатура пролетариата в России повлекла за собой такие жертвы, такую нужду и такие лишения для господствующего класса, для пролетариата, какие никогда не знала история, и весьма вероятно, что и во всякой иной стране дело пойдет точно так же» . Мы, советские люди, читали эти строки по-советски, и никогда не задумывались о страшной, дьявольской сущности этих слов. Ведь, как видно из тональности этой речи, Ленин действительно доволен, что без огромных жертв революции невозможны. И Гитлер в «Майн кампф» почти дословно повторяет Ленина и говорит, что национал-социализм «наше новое учение имеет гигантское, всемирное значение, и именно поэтому мы с первой же минуты считали, что в защиту его нужно и должно идти на самые тяжелые жертвы». Для Гитлера, как и для Ленина, когда речь идет о великой цели, великой идее, не может быть разговора о сохранении человеческой жизни. «Чтобы завоевать массы на сторону идеи национального возрождения, – настаивал Гитлер, – никакие социальные жертвы не являются слишком большими». Как это похоже на призывы нашей «партии войны» идти на любые жертвы, чтобы наказать ненавистных «укропов» и стоящий за ними Запад.
Мне могут сказать, что, выступая против милитаристских настроений в России, отождествляя Ленина с Гитлером, выступая против возможности ядерной войны во имя сохранения подлинного суверенитета и государственного величия новой России, я встал на пораженческие настроения и изменил себе как русский патриот. Но в ответ я вынужден сказать: не вижу ничего патриотического в идеологии, допускающей гибель собственной страны в результате ядерной войны. Далее. Я вынужден сказать, что Россия, пытающаяся реабилитировать советский тоталитаризм, преступления Ленина и Сталина против своего народа, Россия, всерьез рассуждающая о необходимости восстановления советской мобилизационной системы вместе с «всесилием КГБ» и «железным занавесом», Россия, готовая восстановить снова крепостное право, где людям предназначена роль винтиков при жизни впроголодь, как говорят идеологи нашей особой цивилизации, при «минимуме материальных благ», на самом деле не нужна ни собственному населению, ни, тем более, человечеству. Неужели не видно, что подобное будущее России, которое рисуют нам идеологи возрождения мобилизационной советской системы, уже сейчас выталкивает из страны самых образованных, самых талантливых молодых людей, ту креативную часть населения, без которой у нас, на самом деле, нет будущего. Я часто слышу от молодых ученых, с которыми еду в электричке в Дубну, что им стало стыдно за нынешнюю Россию. И молодец вице-премьер Ольга Голодец, что она говорит об этом вслух, говорит об опасности выезда из страны наиболее талантливых и образованных людей. Много ума не нужно, чтобы понять, что законодательная инициатива, которая спровоцировала мои заметки, сама по себе вызывает у любого здравого человека отчуждение от собственной страны. Не может образованный, честный человек любить страну, где угрожают сажать в тюрьму за безусловную правду.
И самое страшное, в чем у меня нет духа признаться самому себе. А какой, на самом деле, смысл – моральный, человеческий – имеет государственный суверенитет страны, который достигается за счет обеднения своего населения, за счет того, что оно снова будет лишено многих благ современной человеческой цивилизации. И к тому же речь сегодня идет о суверенитете страны, которая готова угрожать человечеству новой ядерной войной во имя права мучить свой народ бедностью и нищетой. Я не вижу никакого смысла в той новой России, в которой будет восстановлена мобилизационная советская экономика и которая, в конце концов, станет подобной нынешнему уроду человечества – Северной Корее.
Я не знаю на самом деле ответа на эти вопросы. Но не могу не сказать, что нынешняя атмосфера вражды, запретов, поиска врагов и даже убийств политиков по непонятным причинам заставляет меня задуматься всерьез о будущем собственной страны. На самом деле, пока что оптимизма в моей душе нет.

Comments are closed.