КОММУНИЗМ И ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ НЕСОВМЕСТИМЫ. Именно на марксистско-ленинских идеях были основаны преступления большевиков

Рубрика: "БОЛЬШЕВИЗМ И НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ - БЛИЗНЕЦЫ-БРАТЬЯ", автор: Александр Ципко, 29-10-2016

Статья опубликована в «Независимой газете» 02.05.2015.
Настроение в нашей «святой Руси» меняется быстро и самым решительным образом. Еще не прошло четверти века с тех августовских дней 1991 года, когда именно русский народ окончательно отвернулся от Горбачева, призывающего его уважать «социалистический выбор» наших предков, и в едином порыве пошел за своим «мужиком» Ельциным, одним росчерком пера запретившим нашу еще недавно «великую КПСС».
В 1991 году наш русский народ вместе с Ельциным решил раз и навсегда «покончить с нашим коммунистическим прошлым». На одном дыхании наш народ с энтузиазмом переименовал Ленинград в Санкт-Петербург, посносил памятники Дзержинскому, Свердлову и даже Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, вернул исторические названия многим улицам Москвы и Ленинграда. Не могу не вспомнить, что еще в 1996 году, во время президентских выборов наш русский народ снова пошел за Ельциным, и только для того, чтобы «коммуняга Зюганов» не стал главой государства и не вернул ему все еще ненавистное «коммунистическое прошлое».
А сегодня бывшая «братская Украина» стала окончательно нашим врагом, ибо позволила себе пойти русским путем начала 90-х, позволила себе не просто запретить советскую символику, но и сделать то, на что мы не смогли решиться, т.е. поставить коммунистический режим в один ряд с национал-социалистическим. Не забывайте, совсем недавно наш президент Путин говорил, что «Катынь – это преступление тоталитарной власти», говорил на Бутовском полигоне, что советская власть убивала самых талантливых представителей российской нации, самых одаренных людей, обладающих чувством собственного достоинства. Так почему украинцы, решившие, вслед за нами, полностью и окончательно сказать «нет» советской власти и советской идеологии, являются предателями?
Мы, русские, по крайней мере оставили себе право славить борцов с коммунизмом – генералов Корнилова, Колчака, Деникина, – т.е. руководителей сопротивления большевизму. Но когда речь идет о попытках стран Прибалтики, Украины героизировать своих «лесных братьев», т.е. борцов с советской властью, то у нас даже Никита Михалков, сделавший все возможное и невозможное для перезахоронения с почестями праха генерала Деникина на Родине, говорит им, бывшим советским республикам, «нет». А почему «нет»? Ведь значительная часть жителей Западной Украины, о чем рассказывает Леонид Млечин в своей книге «Степан Бандера и драма Украины», пришла в УПА, когда уже не было ни Гитлера, ни войны, ни нацистской Германии. Она пришла в УПА, чтобы не просто бороться за независимую Украину, но еще и для того, чтобы бороться с той властью, которую наш президент Путин называет «тоталитарной и преступной». Конечно, советскость и русскость слиты более тесно, чем украинскость и советскость. И с этим тоже необходимо считаться, хотя нынешняя власть в Киеве переоценивает антикоммунистическую невинность украинцев. Не было бы Железняков и многочисленных Дыбенко – не было бы и ленинского Октября.
И в этих совсем непростых условиях, когда шаг в сторону от неожиданно возродившихся просоветских, прокоммунистических, зюгановских настроений карается (пока что только морально) как очернительство «национальной истории», как «проявление русофобии», необходимо гражданское мужество, чтобы поплыть против течения, осудить преступления советской эпохи и даже сказать, что эти преступления большевизма в главном сродни преступлениям национал-социализма. Проявлением редкого для наших дней мужества я считаю статью Владислава Иноземцева «Решение, от которого не уйти» (МК, 13 апреля 2015 г.). Владислав Иноземцев не просто поддержал решение Верховной Рады Украины запретить советскую символику наряду с национал-социалистской, но и настаивает на том, что от имени марксистской идеологии «творились чудовищные преступления против собственного народа», настаивает на том, что «на протяжение ХХ век жертвами коммунизма в разных его проявлениях стало большее число людей, чем жертвами нацизма». «Улицы, – настаивает Владислав Иноземцев, – не должны носить имена убийц, а площади не могут быть украшены их памятниками».
Согласен я с Владиславом Иноземцевым и в том, что новая Россия, несмотря на все объективные трудности, должна пройти до конца начатый ею процесс декоммунизации, что «если мы не хотим в один прекрасный день проснуться в обществе гораздо более сталинском не только по риторике, но и по реалиям, то нам не уйти от решения, схожего с тем, которое было принято украинскими парламентариями». Нам надо добиться хотя бы малого. Запретить прославление ленинизма и особенно сталинизма. Как автор статей «Истоки сталинизма» («Наука и жизнь», №№ 11, 12, 1988 г.; №№ 1, 2, 1989 г.), с которых в СССР началась декоммунизация, не могу не добавить, что до тех пор, пока мы на государственном уровне не осудим чудовищные преступления большевизма против собственного народа, мы никогда не станем полноценной в духовном и моральном отношении нацией. Несомненно, наша гражданская война по самой своей природе была национальной драмой. Но все равно нам рано или поздно надо сказать, на чьей стороне были «пустые идеалы», а на чьей стороне – национальные святыни, исходные коренные условия полноценной европейской жизни. Нельзя соединить, как это нам предлагает Геннадий Зюганов, а за ним сегодня и некоторые иерархи РПЦ, атеизм красногвардейцев, которые расстреливали по приказу Ленина православных священников, с верой их мучеников.
Но, на мой взгляд, все же в статье Владислава Иноземцева сокрыто глубинное противоречие. Автор статьи «Решение, от которого не уйти» осуждает преступления советской эпох и советской системы как-то по-шестидесятнически: с одной стороны, он настаивает (о чем я уже говорил), что по количеству жертв советская система обогнала национал-социализм. Но, с другой стороны, одновременно настаивает, что эти преступления советской системы не имеют никакого отношения к лежащим в ее основе идеалам, что якобы на самом деле идеалы коммунизма, в отличие от идеалов национал-социализма, были «человеколюбивы», и что «мечты и идеи», стоящие за «коммунистической идеологией, никогда не перестанут быть популярными». И получается, по логике Владислава Иноземцева, что преступления советской системы были совершены «от имени идеалов коммунизма», но вопреки им.
Но ведь именно старая, советская вера Владислава Иноземцева в то, что идеалы коммунизма были человеколюбивы, как раз и является серьезным, если не главным препятствием на пути осуждения преступлений большевиков, к которому призывает власть Владислав Иноземцев. Ведь очевидно, что мы не можем решить задачи декоммунизации, ибо боимся или не можем сказать, что сами так называемые идеалы коммунизма были в своей основе порочны, что они на самом деле вместо рая на земле призывали к смерти, к убийству, к морям крови. Если идеология коммунизма была и остается «человеколюбивой», как настаивает Владислав Иноземцев, то есть основания сохранить старую, шестидесятническую веру (а она стала сегодня снова популярной в России), что если эти светлые идеалы попадутся в более умелые и добрые, чем у Ленина и Сталина, руки, то тогда действительно наступит рай на земле. В России всегда хочется верить во что-то светлое и невозможное. И до тех пор, пока в РФ будет сохраняться эта шестидесятническая вера, что ленинцы не поняли, а потому извратили «человеколюбивую» сущность марксизма, всегда у нас будут сохраняться морально-психологические условия для реванша зюгановцев, для реставрации коммунистического тоталитаризма. Опасность нынешней идеологической ситуации состоит в том, что на самом деле уже нет никакой качественной разницы между идеологией якобы оппозиционной КПРФ и правящей «Единой России». Сегодня депутаты от КПРФ, от «Единой России» говорят на самом деле одним и тем же советским, марксистско-ленинским языком.
Я согласен с Владиславом Иноземцевым, что точно так, как Руссо не несет ответственность за преступления якобинцев, Карл Маркс не несет прямой ответственности за преступления большевиков. Но при этом мы, по крайней мере те, кто считает себя образованными людьми, не имеем права забывать, что знали и понимали даже современники Карла Маркса, что агрессии, ненависти к врагам пролетариата, к тому миру, который есть, у него было куда больше, чем любви к будущему коммунистическому человеку. Во всем убеждении Карла Маркса, что праздниками истории являются классовые революции со всеми их «кровавыми муками рождения нового общества», было что-то болезненное, садистского. Мессианизм Карла Маркса был завязан на катастрофизм, на жажду, ожидание бесчисленных человеческих жертв. И когда вы будете это учитывать, знать на самом деле, что такое революционизм Карла Маркса, что такое учение о диктатуре пролетариата, то вы с ужасом обнаружите, что весь наш русский кровавый ХХ век действительно был «воплощением теоретического прогноза Карла Маркса».
Карл Маркс не просто оправдывал революционный террор якобинцев, но и призывал рабочий класс и его вождей повторить кровавый опыт якобинцев. «Сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, – настаивал именно Карл Маркс, – может только одно средство – революционный терроризм» (Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 5, С. 494). Карл Маркс не несет прямой ответственности за преступления большевиков, но нельзя забывать, что Маркс одобрял все эти методы борьбы с врагами, которые использовали якобинцы, а потом взяли на вооружение Ленин и особенно Сталин. Карл Маркс, оправдывая террор якобинцев, тем самым одобрял и квоты Конвента на отстрел людей, которые были придуманы при Робеспьере. Конвент предлагал расстреливать людей, причем, случайно попавшихся под руку, во имя сохранения «энтузиазма революции». Конечно, у Робеспьера речь шла о тысячах, а у Сталина – о сотнях тысяч, но это не меняет дела. Якобы «человеколюбивый» марксизм звал к убийству и к террору.
Кстати, в России еще в 60-е годы XIX века молодой Николай Данилевский, создатель модного ныне учения об особой русской цивилизации, привлеченный к суду по делу петрашевцев, сумел доказать следователям, что идеи фурьеризма, идеи добровольной кооперации, которые он разделял вместе с петрашевцами, не имеют никакого отношения к идеям коммунизма, бабувизма, к идеям революционного насилия, к отмене частной собственности и свободы личности. А мы, к своему стыду, пройдя через семь десятилетий коммунистического эксперимента, на самом деле не имеем ни малейшего представления о понятиях, которыми мы оперируем.
В конце концов, настаивая на «человеколюбии» идеала коммунизма, мы просто-напросто обманываем уже новую Россию. Сегодня мало кто знает, что сам Карл Маркс никогда не настаивал на человеколюбии своих идеалов, что он как атеист, как революционер был категорический противник не просто христианства, но христианской идеи изначального морального равенства людей, лежащей в основе европейского гуманизма и, как он говорил, «буржуазной демократии». Кстати, молодой Маркс начинает свое движение к коммунизму с критики христианского гуманизма. Карл Маркс уже тогда настаивал, что нельзя уравнивать в правах на человечность промышленного рабочего, который, с его точки зрения, является «социальным разумом и социальным сердцем общества», с человеком, «испорченным всей организации нашего (буржуазного – А.Ц.) общества». Карл Маркс соединяет в своем учении о коммунизме самые жестокие идеи европейской культуры. От Руссо он берет идею «переделки природы человека», идею принуждения человека к свободе силой и идею изъятия у людей «излишков», т.е. всего того, что превышает их индивидуальные потребности. У Бабёфа Карл Маркс берет идею диктатуры пролетариата, идею казармы, т.е. военной организации производства, идею трудовых армий. Бабёф призывал уничтожить на корню все, что защищало неравенство, отсюда его, Бабёфа, «или равенство, или смерть». Маркс вместе с Энгельсом в «Манифесте» призывают уничтожит все, что «защищало частную собственность». Вот что такое на самом деле идея коммунизма. И, кстати, в советское время все, кто хотел знать правду о подлинных истоках идеалов коммунизма, имели подобную возможность. Другое дело, что в рамках советской идеологии вся эта правда об антихристианских истоках коммунизма, вся эта правда о классовой морали воспринималась со знаком «плюс». А сейчас, примером чему статья Владислава Иноземцева, революционный террор советской власти, репрессии Сталина оцениваются, исходя из христианского «не убий», а лежащий в их основе марксизм по-прежнему, по-советски – с позиций веры в победу коммунизма. И без преодоления этого глубинного противоречия нашего нынешнего постсоветского сознания мы обречены навсегда остаться палатой № 6.
Конечно, Карл Маркс не призывал «испорченных» людей сжигать в газовых камерах, как это позже предлагал Гитлер, но он, как я уже обращал внимание, всячески одобрял «плебейские», изуверские расправы якобинцев со всеми «испорченными» сословиями, не только с феодалами, но и даже «с мещанством». Жертв большевистского террора действительно было больше, чем национал-социалистского, на что обращает внимание Владислав Иноземцев, не только потому, что «красный» террор продолжался больше, с 1917 года до смерти Сталина, но еще и потому, что для большевиков перечень «неполноценных людей» был шире, чем у Гитлера. У Гитлера агрессия и ненависть были направлены прежде всего на евреев, а у марксистов, а тем более у ленинцев, в разряд «неполноценных людей», не имеющих ничего общего с «социальным сердцем истории», попадали не только буржуи, интеллигенты, но и представители самого многочисленного класса общества – крестьяне-собственники. Карл Маркс прямо говорил о крестьянах-собственниках как об отжившем классе.
Не забывайте, теоретический антисемитизм начинается с Карла Маркса. Именно Карл Маркс говорил, что вместе с отмиранием капитализма и рынка исчезнет и еврейская нация. В «Майн кампф» Гитлера есть идеи, которые повторяют статью Карла Маркса «К еврейскому вопросу». К примеру, Карл Маркс писал, что «в еврейской религии заключено презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку как самоцели». «Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги. Какова мирская основа еврейства? … Своекорыстие». Карл Маркс конечно не призывал сжигать евреев в газовых камерах, но само учение о полноценных и неполноценных нациях тоже впервые появляется у Карла Маркса. Как известно, Карл Маркс и Фридрих Энгельс относились к славянам как к неполноценной нации. Карл Маркс называл народы Балкан «реакционными», «неисторическими» и т.д. Вот чем на самом деле было «человеколюбие» Карла Маркса.
Коммунистическая практика была жестокой не вопреки учению Карла Маркса, а в строгом соответствии с этим учением. Кстати, Андрей Платонов и в «Котловане», и в «Чевенгуре» еще в конце 20-х – начале 30-х образно показывает, что за убийством ни в чем не повинных людей стоят именно идеалы и идеи марксизма, а именно, как писал Платонов, «стремление упразднить старинное природное царство», стремление к тому, чтобы «у нас сейчас не было ни капли стихии». Отсюда, от этих стремлений, писал Андрей Платонов, идет убеждение, что «все кулаки должны умереть». Кстати, безразличие к неизбежным жертвам пролетарской революции отличало не только Ленина, но и Карла Маркса. Он, Маркс, полагал, что деморализация рабочего класса была бы «гораздо большим несчастьем», чем гибель «какого угодно числа вожаков». Наше родное, советское, ленинско-сталинское «За ценой не постоим!» было уже у якобы «человеколюбивого» Карла Маркса.
В дореволюционной России были написаны сотни страниц о том, что ничего, кроме страданий и мучений, русским людям не принесет идеал коммунизма, который учит ненавидеть тот несовершенный частнособственнический мир, который есть, но и откровенно презирает того человека, который, как говорил Карл Маркс, «испорчен капитализмом». Все русские философы обращали внимание, что Карл Маркс любил не того человека, который есть, а того человека, который будет. Все русские философы обращали внимание, что сама идея «революционной переделки человека» приведет к морям крови. Все они обращали внимание, что любовь Маркса к «дальнему», несуществующему человеку, оборачивалась у него «нигилистическим отношением» к человеку «ближнему», т.е. к тому человеку, который сегодня живет на этой земле. Их, русских философов, отталкивало от марксистского «человеколюбия» декларируемое им право на насилие.
И поэтому не случайно все они, упомянутые мной философы, – и Николай Бердяев, и Семен Франк, и Иван Ильин, и Сергей Булгаков, – сразу же, как только появился на политическое сцене Европы сначала итальянский фашизм, а потом гитлеровский национал-социализм, заговорили о родстве идей, стоящих и за большевизмом, и за фашизмом. И первых, и вторых объединил, обращал внимание, в частности, Николай Бердяев, прежде всего «антигуманизм», «антидемократизм» восстания против гуманистического учения о ценности человеческой жизни. И за большевистским, и за фашистскими переворотами, обращал внимание Николай Бердяев, стояла сверх-жестокость. Все они, говорил Бердяев, «не стесняются никакой жестокости», ставят во главу угла первенство революционного насилия над законом, над «буржуазным законом». И большевики, и Гитлер, обращал внимание Николай Бердяев, страдают гордыней мессианизма. Они присвоили себе право судить человеческую историю, право на окончательную и последнюю истину, право переделать природу человека. И большевизм, и фашизм, писал Николай Бердяев, «выделяли вождя масс, наделенного диктаторской властью». Тоталитарность в идеологии вела к тоталитаризму в политике, к деспотизму. Скорее в тот момент, когда Николай Бердяев работал над своим «Истоки и смысл русского гуманизма», он не читал, не имел перед своими глазами текст «Майн кампф» Адольфа Гитлера. Но если бы он имел возможность сопоставить революционизм вождя национал-социализма с революционизмом «основателя научного коммунизма», то он бы поразился сходству их революционного языка, сходству тех аргументов, которые они выдвигают, оправдывая свое право на революционное насилие, на повторение якобинского террора. Да, Гитлер, как социалист, настаивает на том, что «инстинкт самосохранения угнетенных» дает им право на насилие. Сам факт угнетения, настаивал Гитлер, дает народу «священное» право «борьбы всеми средствами». «Человеческое право, – настаивал Гитлер, – ломает государственное право». Гитлер, как и марксисты, является врагом буржуазной законности и буржуазного парламентаризма. «Скорее верблюд, – писал Гитлер, – пройдет через игольное окошко, чем великий человек будет «открыт» путем выборов». Далее. Что поразительно, Гитлер начинает изложение своего учении, как и Карл Маркс до него, с критики христианских идей, лежащих в основе европейского гуманизма. «За фразами о любви к ближнему, – настаивал Гитлер, – кроется настоящая чума, от заразы которой надо как можно скорей освободить землю под страхом того, что иначе земля может стать свободной от человека». Не забывайте, Гитлер со своим учением, как и марксисты, тоже претендовал не просто на переделку природы человека, но и на спасение всего человечества. Гитлер настаивал на том, что он спасает человечество от угрозы коммунизма. Не будь СССР, не будь угрозы повторения ленинского Октября в европейском масштабе, не будь ни Грамши, ни Тольятти, никто бы ни в Италии, ни в Германии не допустил к власти фашистов.
И все эти совпадения родство идей, даже антигуманистической и антихристианской философии марксизма и национал-социализма не случайны. Ведь на самом деле есть много общего между упомянутым мной социальным расизмом Карла Маркса, который отличал полноценные классы от неполноценных, так называемых «отживших классов», с этническим расизмом Гитлера, который, в свою очередь, отличал полноценные расы от неполноценных. Гитлер к социальному расизму Карла Маркса, к учение о праве «угнетенных на восстание» добавляет право обиженной природными ресурсами нации на переделку земельных богатств человечества. «Возникающая нужна, – настаивал Гитлер, – дает народу моральное право на приобретение чужих земель».
Вместо пролетариата как «социального сердца» у Карла Маркса, у Гитлера появляется арийская раса, которая якобы, как он считал, обязана спасти человечество. Карл Маркс призывал к жертвам во имя сохранении морального здоровья пролетариата, и Гитлер убеждал своих сторонников, что «великие жертвы приведут в лагерь борьбы новые великие резервы». Маркс настаивал, что без «плебейского», якобинского террора нельзя решить задачу освобождения пролетариата, и Гитлер признается, что еще в начале 20-х пришел к пониманию важности «значения физического террора по отношению к отдельным лицам и к массе». Кстати, Гитлер тоже говорит о важности «плебейского», «грубого», «скотского» террора. Марксисты, особенно Ленин, говорили о необходимости применения «самых жестоких» мер для победы пролетариата. И Гитлер говорит о «применении самых жестоких средств для уничтожения врагов».
Я не знаю лично Владислава Иноземцева и не могу судить, что в его вере в «человеколюбие» идеалов коммунизма идет от так и не преодоленной советской «образованщины», от незнания предмета, о котором он пытается судить, а что от политики, от нежелания окончательно поругаться с «российским большинством», которое усмотрело в принятом на Украине законе о декоммунизации предательство, посягательство на наши уже не коммунистические, а русские ценности. Ситуация серьезная. Даже, как я точно знаю, антикоммунист по убеждениям патриарх Кирилл, чтобы не терять духовный контакт с новой Россией, вынужден в своих публичных выступлениях соединять русскость с советскостью и говорить, что советская система, несмотря на реки крови, принесла в русскую историю святое чувство «справедливости». Но я убежден, что я, как мог, пытался доказать в этой статье, что антигуманизм и социальный расизм учения о классовой борьбе, советское учение о справедливости имеет не только прямое отношение к преступлениям большевизма, но и их стимулировало, оправдывало. И вы никогда не вернетесь к идеалам гуманизма,, подлинного человеколюбия, кстати, к идеалам русской культуры, если не откажетесь от марксистско-ленинского «нравственно все, что служит победе идеалов коммунизма». Или по-марксистски, по-ленински, или по нормальному, по-человечески. Третьего не дано.

Comments are closed.