«ЛИТЕРАТУРКА» 70-Х. ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Рубрика: "И МОЯ ЖИЗНЬ", автор: Александр Ципко, 24-12-2012

Не могу вспомнить, от какого метро я ходил в «Литературку» на Цветной бульвар. Скорее всего, от станции метро «Колхозная». Но до сих пор в моей памяти сидит то особое, приподнятое, даже радостное настроение, которое сопровождало каждое посещение этого совсем не красочного, серого здания напротив цирка. И здесь для меня не играл особой роли сам повод моего похода в «Литературку». В роли автора, несущего в портфеле рукопись своего очередного материала для очередной дискуссии о нравственности, я оказывался не так уж часто. Чаще всего я ходил в «Литературку» просто так, пообщаться с Кокой, с бессменным заведующим отделом коммунистического воспитания газеты, Владимиром Константиновичем Кокашинским. Валентин Чикин, редактор отдела пропаганды, и он, Володя, буквально с улицы в конце 1965 года взяли меня в штат «Комсомолки» и отдали на попечение Игорю Клямкину. Интересно, что все названные персонажи, включая меня самого, кроме Володи Кокашинского (он умер в 1979 году), будучи в середине 60-х единомышленниками, поклонниками «позднего» Ленина как отца нэпа, уже через 10 лет, став заметными фигурами перестройки, разошлись по разные стороны идейных баррикад. Авторы «Литературки» 70-х, кстати, как и авторы моей «Комсомолки» второй половины 60-х, жили тогда прежде всего жаждой свободы слова, надеждой на послабление цензуры.

Мне трудно дать точное определение нашим отношениям с Володей Кокашинским, он был старше меня на двенадцать лет, он скорее был для меня больше моральным, духовным наставником, чем другом в точном смысле этого слова. На протяжении многих лет мы просто испытывали друг к другу взаимное притяжение, потребность в общении, обмене мнениями. Ироничный Володя, всегда подшучивавший надо мной, говорил: «Ты у нас, как новый Иисус Христос, но только одесского происхождения». В любом случае я благодарен судьбе, что со дня нашего знакомства осенью 1965 года до нашего прощания перед моим отъездом в Варшаву в конце 1972 года, я имел счастье активного, постоянного духовного общения с этой незаурядной личностью.

Через Володю мир «Литературки», ее внутренняя жизнь стала рикошетом и частью моей жизни. За эти годы, за 70-е, я, «Ципа», выслушал десятки рассказов «Коки» о хитростях «Чака» и «Сыра», которым с неизменным успехом удавалось провести за нос отдел пропаганды ЦК КПСС и в самой безнадежной ситуации отстоять очередного проштрафившегося на идейной почве сотрудника. Сейчас, спустя 30 – 40 лет, очень трудно в деталях вспомнить содержание этих долгих еженедельных, а иногда и чаще, разговоров на двоих, а зачастую – на троих, хотя Игорь Клямкин все же был и остается тяжелым на подъем. Но даже в стенах кабинета Кокашинского в «Литературке» речь всегда шла о «крепчании» или ослаблении «маразма со стороны власти». Видит бог, тогда, в середине или даже в конце 70-х, ни Володя Кокашинский, ни другие работники редакции, с которыми у меня были доверительные отношения, как, к примеру, Ервантом Григорьянцем, даже мысли не допускали о возможности гибели системы, не предполагали, что уже через десять лет «Литературка» как орган легального противостояния советскому догматизма и советской глупости уже не будет никому нужна, что через десять лет врага, который давал жизнь и вдохновение, не будет. После суточного пребывания в «гостях» на Лубянке у Филиппа Денисовича Бобкова Игорь Клямкин в 1974 году, захватив меня по дороге, пришел к Володе домой на Вторую Новоостанкинскую. Белая «Волга», которая настырно сопровождала меня и Игоря на расстоянии десяти метров на всем пути от моего дома до дома Володи Кокашинского, демонстративно припарковалась у его подъезда. Но, как ни странно, даже неожиданно, в общем-то осторожный Кока (ему, в отличие от меня, невыездного научного сотрудника Академии наук, было что терять, он был какой-то номенклатурой), с юмором отнесся к торчащему под окном привету от Филиппа Денисовича. «Если они тебя отпустили, – сказал Игорю Володя, – значит, они на самом деле уже ничего не могут. Все ограничится запугиванием и нагнетанием страха». Он оказался прав. Больше за такие провинности, как создание нелегальных кружков по изучению работ «творческих марксистов», никого к Филиппу Денисовичу на допрос не вызывали. Куда большую опасность для системы представляли антикоммунисты, авторы сборника «Из-под глыб».Так, к слову, этот сборник я взял для прочтения у Володи где-то в 1978 году, когда был у него в гостях на даче «Литературки» в Переделкино. Преждевременная кончина Владимира Кокашинского так и не позволила мне вернуть этот крамольный сборник его хозяину.

Я вспомнил сейчас о Володе Кокашинском не только потому, что он в 70-е олицетворял в моих глазах все достоинства и все интеллектуальные прелести «Литературки», но и потому, что он выражал, нес в себе, как мне кажется, дух, ценности «Литературки». Все-таки не случайно уже с конца 60-х, как я помню, Чак вел с ним разговоры о переходе из «Комсомолки» в «Литературку». Рискну утверждать, что Володя Кокашинский, несущий в себе лучшие черты советского интеллигента, был очень органичен для «Литературки». Все эти нынешние разговоры о «Литературке» 70-х как о «либеральной газете» – ничего не значащее клише. Несомненно, и Володя Кокашинский и, насколько я помню, его друзья в «Литературке» были шестидесятники, дети хрущевской оттепели. Но надо понимать, что их антисталинизм имел позитивное содержание, совестливость и порядочность в личных отношениях. И опять-таки, социальную ценность этих качеств шестидесятников можно понять в контексте той, советской эпохи, когда было много тех, кто делал карьеру на доносах, предательстве, вероломстве. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что парадокс советской системы в том и состоял, что тогда, по крайней мере там, где я работал – и в Академии наук, и в «Комсомольской правде», и в «Молодом коммунисте», и даже в аппарате ЦК ВЛКСМ – моральным, человеческим качествам при приеме на работу уделялось куда больше внимания, чем сейчас, в эпоху торжества русской демократии. Штатных и внештатных доносчиков всегда окружали, и даже руководители организаций, стеной презрения.

Советская система, которая выросла из марксистского учения о классовой борьбе, которая на первых этапах всячески стимулировала классовую ненависть, ненависть к «врагам народа», которая превратила Павлика Морозова, подростка, предавшего своего отца, в национального героя, на своих завершающих стадиях развития всячески культивировала нормальные, моральные чувства, библейские заповеди, личную порядочность. Никуда не уйти от того бесспорного факта, что в 60-е – 70-е мораль играла куда большую роль в жизни общества, чем сейчас. И начало этой нравственной революции в рамках советской системы, несомненно, положил доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС о культе личности, который напомнил всем, что даже в рамках советской системы все тайное становится явным и, самое главное, что предательство, доносы есть зло, недостойное имени человека. И здесь, в этом процессе реабилитации нравственных чувств и личной порядочности, на мой взгляд, большую роль, наряду с советской литературой, наряду с повестями Василия Шукшина и романами Валентина Распутина, играла публицистика «Литературной газеты». Есть ли у нас какая-либо газета, которая позволяла бы себе такую роскошь, которую себе позволяла «Литературка» в 70-е – вести из номера в номер, на протяжении многих лет дискуссию о нравственности, публиковать письма о нравственности. Конечно, нет. А тогда, в 70-е, на протяжение многих лет «Литературка», начиная со статьи Евгения Богата «Уроки Урока» (ЛГ, № 36, 1976), доказывала, что «внутренняя совесть не есть абстракция, а светлейший дар, без которого невозможны жизнь и деятельность человека».

Публикации «Литературки» середины 70-х интересны не только с политической точки зрения, они кардинально расширяли возможности пропаганды гуманизма и гуманистических ценностей в рамках официальной марксистско-ленинской идеологии, но и с философской точки зрения. Надо понимать, что советская интеллигенция освобождалась от марксистского учения о диктатуре пролетариата не путем возвращения к богу, как рассчитывали оказавшиеся в эмиграции и Николай Бердяев, и Семен Франк, и Иван Ильин, а путем возвращения к идеалам гуманизма и просвещения, идеалам либерализма. В этом смысле интересны публикации не только Евгения Богата, но и Владимира Кокашинского. Володя был классическим шестидесятником, был убежденным атеистом, искренне верил в возможность соединения социализма и демократии, верил в прогресс, в идеалы справедливости, в исцеляющую силу знания, как и все шестидесятники был убежден, что вся проблема в Сталине, что надо было идти путем Бухарина и т.д. Но как у человека, молодость которого и даже студенческие годы в МГУ пришлись на закат сталинской эпохи, у него было крайне обостренное, кстати, нехарактерное для европейской левой, социалистической интеллигенции, восприятие морали. Отсюда и попытки атеистического прочтения «Братьев Карамазовых» Достоевского, попытка отделить совесть и мораль от веры в бога.

Отсюда и задача, которую ставили, пытались решить многие авторы и сотрудники «Литературки», найти нерелигиозное, материалистическое обоснование совести. Я бы советовал тем, кто захочет всерьез заняться анализом шестидесятничества как уникального явления в духовной истории России, заново прочитать сборник статей того же Владимира Кокашинского, опубликованных и в «Комсомольской правде» и в «Литературной газете», изданный под названием «Вечное движение» в 1975 году. Налицо полный прорыв за рамки уже тогда умирающей официальной марксистско-ленинской философии, прорыв в сторону теологической проблематики, автор пытается решить природу зла, найти причины происхождения зла и насилия, найти источник совести, нравственного чувства. А в итоге приходит к марксизму, к тому, что «зло в мире от временного общественного неустройства», цитирует марксистское революционное «если характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными».

Теперь, спустя двадцать лет после начала полной гибели всерьез советской системы, понятно, что мыслить по-иному, не по-марксистски наиболее либерально мыслящая советская интеллигенция не могла, ибо все ее мысли и даже затаенные надежды были связаны именно с изменением «внешних обстоятельств», с избавлением от того, что во время перестройки Гавриил Попов назвал «административно-командной системой». И само это поповское определение очень точно передает суть шестидесятничества, суть того мировоззрения, которым жила «Литературка», и которое она, как могла,  пропагандировала со своих страниц. Не слом социализма, не отказ от идеалов обобществленного труда, а отказ от бюрократических наростов системы. Поляки-интеллигенты в это же время любили писать о «извращениях социализма». Даже Валенса говорил: «Социализм – да, извращениям – нет». Кстати, совсем не случайно идейный манифест перестройки, сборник «Иного не дано», был написан авторами «Литературки», к примеру, Андреем Нуйкиным, который пропагандировал идеалы коммунистического общежития.

Давила уже не система сама по себе. Особых преследований со стороны системы, насколько я знаю, никто из сотрудников «Литературки» в 70-е уже не испытывал. А давила усталость от застоя. Страшно хотелось каких-то перемен. За несколько недель до трагической гибели Ерванта Григорьянца я заходил к нему в кабинет по старой одесской дружбе. Он в далеком 1956 году опубликовал меня в газете «Комсомольская дружба» и сделал меня, пятнадцатилетнего пацана, юнкором. Не могу не вспомнить, что свой первый материал я сам назвал «мое милиция меня бережет». В детстве я мечтал пойти по стопам деда-чекиста и стать следователем.

И так уж получилось, и в этом, наверное, знак судьбы, что в середине 70-х на одном и том же этаже «Литературки», только в разных углах, Кока – в левом, а Григорьянц в правом, работали два человека, которые за обе руки тянули меня в журналистику, и оба тогда излучали глубочайший пессимизм. Григорьянцу, который тогда работал заместителем ответственного секретаря газеты, было хуже, чем Кокашинскому, он очень поздно пришел в столичную, элитарную журналистику и чувствовал себя уязвленным своей технической ролью в «Литературке». Но я рискну предположить, что Григорьянц покончил собой не только из-за диагноза, как оказалось, ошибочного, о своей раковой опухоли, но и из-за утраты надежды на то, что эта, как он говорил, «противоестественная система когда-нибудь рухнет». Кстати, красавица, ведущий в то время специалист по экзистенциализму Бердяева Ирина Балакина тоже наложила на себя руки в середине 70-х по тем же причинам, ибо не видела, не ждала какого-либо просвета в системе, в будущем. Кстати, людям с «белыми», веховскими убеждениями было труднее выживать в советской системе, чем шестидесятникам с их верой в возможность коммунизма как реального гуманизма. Духовная трагедия Генриха Батищева, который, кстати, своими статьями о различии между овеществлением и опредмечиванием открыл еще в середине 60-х путь от «догматического» в «подлинный» марксизм, тоже произошла в середине 70-х. И он совсем не случайно начал искать спасение в буддизме, в идее непротивления.

Вот так. Начал я свои воспоминания о «Литературке» 70-х за здравие, а логика фактов все чаще и чаще заставляет меня говорить за упокой. Конечно, среднему, не обремененному раздумьями о смысле жизни человеку брежневская система давала куда больше, чем нынешняя. Последнюю даже системой нельзя назвать. И это правда. Получается, что для социализации личности, для сохранения человечности в человеке нынешняя система дает куда меньше, чем канувший в Лету брежневский социализм. Но надо помнить, что людям с обостренным социальным чувством, живущим все же духом и мыслью, было трудно жить в это застойное время и созерцать, к примеру, уродство выжившего из ума генсека, надевающего каждый год на лацкан своего пиджака награды. Конечно, по сравнению с уродствами сталинской эпохи и премии Брежнева и фаворитизм Юрия Чурбанова были невинными забавами. Но было душно, очень душно. Когда я в конце 1978 года я прощался с Володей Кокашинским, он уже знал о неизлечимости своей болезни, но говорил, что мечтает только об одном, о том, чтобы дожить до конца брежневской эпохи. Не дождался. Брежнев умер в 1982 году, когда польская «Солидарность» всем открыла срок окончания коммунистического эксперимента, по крайней мере в Восточной Европе. Мы в ИМЭСС АН СССР, вместе с сотрудником Алексеем Елымановым в 1982 году написали в закрытой записке, что по всем данным к концу 80-х социализм в странах Восточной Европы умрет.

И здесь остается для ответа один, на самом деле главный вопрос, который задают себе многие в нынешний юбилейный год «Литературной газеты». Повлияла ли либеральная, свободолюбивая «Литературка» на ход советской и в том числе российской истории, можно ли говорить, что публикации в «Литературке» облагораживали и власть и систему? Рискну утверждать, что прямого влияния на решения властей все самые смелые публикации «Литературки», увидевшие свет под рубрикой «Если бы я был директором», не оказывали. «Литературка» всегда существовала для той цели, во имя которой издал ее в советском варианте Сталин, для выпускания пара, как отдушина для интеллигенции, не могущей жить в системе жестких запретов. Все-таки Сталин был представителем старой, свободной России и, не будучи таким фанатиком, как Ленин, прекрасно понимал, что где-нибудь, когда-нибудь кто-то должен мыслить и говорить иначе, чем принято в системе.

В этом смысле наивными выглядят попытки воссоздать старую «Литературку» в новых условиях, когда каждый говорит все, что хочет, даже тогда, когда бог не наделил его способностью мыслить. «Литературка» на самом деле была создана по капризу тирана как оазис свободомыслия в полицейском государстве с целью его укрепления. И в этом был изначальный трагизм, драматизм самого дела «Литературки». Конечно, своими статьями, своими дискуссиями «Литературка» расширяла гуманитарные, духовные возможности советской системы, открывала огромный пласт проблем, духовных проблем, которые можно обсуждать и в обществе якобы строящем коммунизм. Когда авторы «Литературки» говорили прежде всего из цензурных соображения о «нормальном социалистическом обществе», то они называли все те ценности, на которых на самом деле держится вся современная европейская капиталистическая цивилизация. Я лично в своих заметках, опубликованных в «Литературке», пытался реабилитировать с помощью стихов Глеба Горбовского чувство хозяина как первооснову жизни и труда, говорил о воскрешении «национальной кухни», «национальных промыслов» и «национальных традиций», то есть всего, что было разрушено большевиками. «Литературка» боролась с делением людей на первый и второй сорт, с чувством своей особой, социалистической исключительности. Я лично в 1977 году открыто выступал на страницах «ЛГ» с критикой революционизма, с оправданием обыденности, нормального, естественного течения жизни. И все это проходило. Защита консерватизма без упоминания «Вех» еще в 70-е проходила в подцензурной советской печати (См. «Философ поддерживает читателя», ЛГ, 5 января 1977 г.)

Но на самом деле, как только сейчас мне становится понятным, своими прорывами за рамки коммунистического, классового мировоззрения, своими призывами свободно думать о всем человеческом и быть нормальными и прежде всего моральными людьми, «Литературка» не столько разрушала, сколько продлевала жизнь созданной Лениным и Сталиным системы. Авторы «Литературки», ее главные перья не понимали, что их призыв соединить социализм с демократией приведет к гибели системы (этого не понимали и подписчики Михаил и Раиса Горбачевы). Но своими смелыми статьями они укрепляли у многих веру в то, что «маразм» может отступить, что и мы можем, как поляки и венгры, сделать свой социализм более человечным и удобным дл жизни. Кстати, и все характерные для главных перьев «Литературки» призывы переходить к «подлинному», гуманистическому Марксу и к «позднему», реалистическому Ленину, на самом деле не столько разрушали систему, сколько взращивали новую, уже не революционную веру, а простую, человеческую веру в возможность социалистического облагораживания жизни.

И не будь польских событий августа 1980 года, не будь столь резкого углубления морально-политического кризиса европейского социализма, который на самом деле был главным инициатором перестройки, наверное, «Литературка» еще какое-то время, возможно десятилетия, делала бы свое важное дело духовного облагораживания советской системы. Возможно, перестройка не была бы столь разрушительной, если бы она началась позже, когда многие реформы были бы осуществлены в рамках системы, за счет эволюционных изменений.

Но справедливости ради и во имя исторической правды надо сказать, что сам бог и одновременно хранитель «Литературки», ее главный редактор Александр Борисович Чаковский знал и видел то, что открылось нам сегодня, знал, что и его газете и ее сотрудникам уже не будет места в той свободной России, к которой они стремились. И самое поразительное, что для меня стало открытием еще в 1981 году, он, хранитель самой либеральной советской газеты, не верил, что демократизация СССР даже в такой мере, в какой она происходила в социалистических странах, и прежде всего экономические реформы, приведут к оздоровлению наше, он уже тогда говорил «российской жизни».

Уже после смерти Володи Кокашинского и самоубийства Ерванта Григорьянца я снова в конце января 1981 года, сразу же после возвращения из своих польских каникул, проделал свой путь от станции метро «Колхозная» к серому зданию «Литературной газеты» на Цветном бульваре. На этот раз я шел на встречу, которая оказалась длинной, многочасовой вечерней беседой с главным редактором газеты Александром Борисовичем Чаковским. Где-то, скорее всего от самого Филиппа Денисовича Бобкова, у которого я был всего лишь несколько дней назад, предлагая ему по инициативе идеологов «Солидарности» роль посредника между СССР и польской оппозицией (к слову, Филипп Денисович меня жестоко наказал за подобные инициативы), Чаковский узнал, что я был в гуще польских событий 1980 года, почти что (и это было близко к истине) тайным советником «Солидарности». Так вот, слушая мой воодушевленный рассказ о духовных, моральных переменах в Польше, вызванных всеобщей национальной забастовкой, я тогда еще не успел остыть от увиденного и пережитого, не успел превратиться из сотрудника Польской академии наук в советского ученого, он, Чаковский, за рюмкой коньяка, выслушав все мои, вернее, польские рецепты облагораживания реального социализма, сказал: «Александр Сергеевич, я пригласил Вас к себе потому, что был наслышан о Вас как об умном человеке. А Вы мне пересказываете то, что я каждый день выслушиваю от сотрудников редакции. Все это вздор, чепуха. Достаточно отказаться от цензуры, и все рассыплется. Достаточно упразднить министерства, предоставить хозяйственную самостоятельность предприятиям, и завтра в магазинах не будет даже того, что есть сегодня. Неужели Вы всерьез считаете, что свобода слова для Солженицына совместима с советской властью? Неужели Вы всерьез считаете, что реабилитация, как Вы говорите, русской общественной мысли, реабилитация Николая Бердяева и Владимира Соловьева возможна в государстве, где марксизм-ленинизм является официальной идеологией». И под конец своего монолога в защиту здравого смысла, чтобы окончательно отрезвить меня, Чаковский сказал: «Как Вы думаете, почему я не зверь, не законченный ретроград, тем не менее, вопреки всему, сохраняю уважение к Сталину? Да потому, что он лучше Ленина понимал, что такое Россия и как нужно управлять Россией. Если в других странах, к примеру, в Германии, Франции, можно заставить людей работать с помощью пряника, как Вы говорите, опираясь на экономические стимулы, то в России это в принципе невозможно. Здесь, во-первых, пряников на всех не хватит, мы никогда не были богатой страной и никогда ею не станем, а, во-вторых, если Вы нашему российскому населению начнете действительно давать много пряников, то оно вообще перестанет работать. Зачем много работать, когда дома много пряников? Поэтому, как догадался сразу Сталин, в России люди могли работать только под кнутом, не за совесть, не за пряник, но за страх. Из всех возможных трех способов заставить человека работать в России мы можем рассчитывать только на кнут!».

Вот вам и вся правда о «Литературке». Такая газета, повторяю, могла возникнуть только в полицейском государстве под присмотром умного полицейского и существовать до тех пор, пока жила породившая ее советская система.

Не могу вспомнить, от какого метро я ходил в «Литературку» на Цветной бульвар. Скорее всего, от станции метро «Колхозная». Но до сих пор в моей памяти сидит то особое, приподнятое, даже радостное настроение, которое сопровождало каждое посещение этого совсем не красочного, серого здания напротив цирка. И здесь для меня не играл особой роли сам повод моего похода в «Литературку». В роли автора, несущего в портфеле рукопись своего очередного материала для очередной дискуссии о нравственности, я оказывался не так уж часто. Чаще всего я ходил в «Литературку» просто так, пообщаться с Кокой, с бессменным заведующим отделом коммунистического воспитания газеты, Владимиром Константиновичем Кокашинским. Валентин Чикин, редактор отдела пропаганды, и он, Володя, буквально с улицы в конце 1965 года взяли меня в штат «Комсомолки» и отдали на попечение Игорю Клямкину. Интересно, что все названные персонажи, включая меня самого, кроме Володи Кокашинского (он умер в 1979 году), будучи в середине 60-х единомышленниками, поклонниками «позднего» Ленина как отца нэпа, уже через 10 лет, став заметными фигурами перестройки, разошлись по разные стороны идейных баррикад. Авторы «Литературки» 70-х, кстати, как и авторы моей «Комсомолки» второй половины 60-х, жили тогда прежде всего жаждой свободы слова, надеждой на послабление цензуры.

Мне трудно дать точное определение нашим отношениям с Володей Кокашинским, он был старше меня на двенадцать лет, он скорее был для меня больше моральным, духовным наставником, чем другом в точном смысле этого слова. На протяжении многих лет мы просто испытывали друг к другу взаимное притяжение, потребность в общении, обмене мнениями. Ироничный Володя, всегда подшучивавший надо мной, говорил: «Ты у нас, как новый Иисус Христос, но только одесского происхождения». В любом случае я благодарен судьбе, что со дня нашего знакомства осенью 1965 года до нашего прощания перед моим отъездом в Варшаву в конце 1972 года, я имел счастье активного, постоянного духовного общения с этой незаурядной личностью.

Через Володю мир «Литературки», ее внутренняя жизнь стала рикошетом и частью моей жизни. За эти годы, за 70-е, я, «Ципа», выслушал десятки рассказов «Коки» о хитростях «Чака» и «Сыра», которым с неизменным успехом удавалось провести за нос отдел пропаганды ЦК КПСС и в самой безнадежной ситуации отстоять очередного проштрафившегося на идейной почве сотрудника. Сейчас, спустя 30 – 40 лет, очень трудно в деталях вспомнить содержание этих долгих еженедельных, а иногда и чаще, разговоров на двоих, а зачастую – на троих, хотя Игорь Клямкин все же был и остается тяжелым на подъем. Но даже в стенах кабинета Кокашинского в «Литературке» речь всегда шла о «крепчании» или ослаблении «маразма со стороны власти». Видит бог, тогда, в середине или даже в конце 70-х, ни Володя Кокашинский, ни другие работники редакции, с которыми у меня были доверительные отношения, как, к примеру, Ервантом Григорьянцем, даже мысли не допускали о возможности гибели системы, не предполагали, что уже через десять лет «Литературка» как орган легального противостояния советскому догматизма и советской глупости уже не будет никому нужна, что через десять лет врага, который давал жизнь и вдохновение, не будет. После суточного пребывания в «гостях» на Лубянке у Филиппа Денисовича Бобкова Игорь Клямкин в 1974 году, захватив меня по дороге, пришел к Володе домой на Вторую Новоостанкинскую. Белая «Волга», которая настырно сопровождала меня и Игоря на расстоянии десяти метров на всем пути от моего дома до дома Володи Кокашинского, демонстративно припарковалась у его подъезда. Но, как ни странно, даже неожиданно, в общем-то осторожный Кока (ему, в отличие от меня, невыездного научного сотрудника Академии наук, было что терять, он был какой-то номенклатурой), с юмором отнесся к торчащему под окном привету от Филиппа Денисовича. «Если они тебя отпустили, – сказал Игорю Володя, – значит, они на самом деле уже ничего не могут. Все ограничится запугиванием и нагнетанием страха». Он оказался прав. Больше за такие провинности, как создание нелегальных кружков по изучению работ «творческих марксистов», никого к Филиппу Денисовичу на допрос не вызывали. Куда большую опасность для системы представляли антикоммунисты, авторы сборника «Из-под глыб».Так, к слову, этот сборник я взял для прочтения у Володи где-то в 1978 году, когда был у него в гостях на даче «Литературки» в Переделкино. Преждевременная кончина Владимира Кокашинского так и не позволила мне вернуть этот крамольный сборник его хозяину.

Я вспомнил сейчас о Володе Кокашинском не только потому, что он в 70-е олицетворял в моих глазах все достоинства и все интеллектуальные прелести «Литературки», но и потому, что он выражал, нес в себе, как мне кажется, дух, ценности «Литературки». Все-таки не случайно уже с конца 60-х, как я помню, Чак вел с ним разговоры о переходе из «Комсомолки» в «Литературку». Рискну утверждать, что Володя Кокашинский, несущий в себе лучшие черты советского интеллигента, был очень органичен для «Литературки». Все эти нынешние разговоры о «Литературке» 70-х как о «либеральной газете» – ничего не значащее клише. Несомненно, и Володя Кокашинский и, насколько я помню, его друзья в «Литературке» были шестидесятники, дети хрущевской оттепели. Но надо понимать, что их антисталинизм имел позитивное содержание, совестливость и порядочность в личных отношениях. И опять-таки, социальную ценность этих качеств шестидесятников можно понять в контексте той, советской эпохи, когда было много тех, кто делал карьеру на доносах, предательстве, вероломстве. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что парадокс советской системы в том и состоял, что тогда, по крайней мере там, где я работал – и в Академии наук, и в «Комсомольской правде», и в «Молодом коммунисте», и даже в аппарате ЦК ВЛКСМ – моральным, человеческим качествам при приеме на работу уделялось куда больше внимания, чем сейчас, в эпоху торжества русской демократии. Штатных и внештатных доносчиков всегда окружали, и даже руководители организаций, стеной презрения.

Советская система, которая выросла из марксистского учения о классовой борьбе, которая на первых этапах всячески стимулировала классовую ненависть, ненависть к «врагам народа», которая превратила Павлика Морозова, подростка, предавшего своего отца, в национального героя, на своих завершающих стадиях развития всячески культивировала нормальные, моральные чувства, библейские заповеди, личную порядочность. Никуда не уйти от того бесспорного факта, что в 60-е – 70-е мораль играла куда большую роль в жизни общества, чем сейчас. И начало этой нравственной революции в рамках советской системы, несомненно, положил доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС о культе личности, который напомнил всем, что даже в рамках советской системы все тайное становится явным и, самое главное, что предательство, доносы есть зло, недостойное имени человека. И здесь, в этом процессе реабилитации нравственных чувств и личной порядочности, на мой взгляд, большую роль, наряду с советской литературой, наряду с повестями Василия Шукшина и романами Валентина Распутина, играла публицистика «Литературной газеты». Есть ли у нас какая-либо газета, которая позволяла бы себе такую роскошь, которую себе позволяла «Литературка» в 70-е – вести из номера в номер, на протяжении многих лет дискуссию о нравственности, публиковать письма о нравственности. Конечно, нет. А тогда, в 70-е, на протяжение многих лет «Литературка», начиная со статьи Евгения Богата «Уроки Урока» (ЛГ, № 36, 1976), доказывала, что «внутренняя совесть не есть абстракция, а светлейший дар, без которого невозможны жизнь и деятельность человека».

Публикации «Литературки» середины 70-х интересны не только с политической точки зрения, они кардинально расширяли возможности пропаганды гуманизма и гуманистических ценностей в рамках официальной марксистско-ленинской идеологии, но и с философской точки зрения. Надо понимать, что советская интеллигенция освобождалась от марксистского учения о диктатуре пролетариата не путем возвращения к богу, как рассчитывали оказавшиеся в эмиграции и Николай Бердяев, и Семен Франк, и Иван Ильин, а путем возвращения к идеалам гуманизма и просвещения, идеалам либерализма. В этом смысле интересны публикации не только Евгения Богата, но и Владимира Кокашинского. Володя был классическим шестидесятником, был убежденным атеистом, искренне верил в возможность соединения социализма и демократии, верил в прогресс, в идеалы справедливости, в исцеляющую силу знания, как и все шестидесятники был убежден, что вся проблема в Сталине, что надо было идти путем Бухарина и т.д. Но как у человека, молодость которого и даже студенческие годы в МГУ пришлись на закат сталинской эпохи, у него было крайне обостренное, кстати, нехарактерное для европейской левой, социалистической интеллигенции, восприятие морали. Отсюда и попытки атеистического прочтения «Братьев Карамазовых» Достоевского, попытка отделить совесть и мораль от веры в бога.

Отсюда и задача, которую ставили, пытались решить многие авторы и сотрудники «Литературки», найти нерелигиозное, материалистическое обоснование совести. Я бы советовал тем, кто захочет всерьез заняться анализом шестидесятничества как уникального явления в духовной истории России, заново прочитать сборник статей того же Владимира Кокашинского, опубликованных и в «Комсомольской правде» и в «Литературной газете», изданный под названием «Вечное движение» в 1975 году. Налицо полный прорыв за рамки уже тогда умирающей официальной марксистско-ленинской философии, прорыв в сторону теологической проблематики, автор пытается решить природу зла, найти причины происхождения зла и насилия, найти источник совести, нравственного чувства. А в итоге приходит к марксизму, к тому, что «зло в мире от временного общественного неустройства», цитирует марксистское революционное «если характер человека создается обстоятельствами, то надо, стало быть, сделать обстоятельства человечными».

Теперь, спустя двадцать лет после начала полной гибели всерьез советской системы, понятно, что мыслить по-иному, не по-марксистски наиболее либерально мыслящая советская интеллигенция не могла, ибо все ее мысли и даже затаенные надежды были связаны именно с изменением «внешних обстоятельств», с избавлением от того, что во время перестройки Гавриил Попов назвал «административно-командной системой». И само это поповское определение очень точно передает суть шестидесятничества, суть того мировоззрения, которым жила «Литературка», и которое она, как могла,  пропагандировала со своих страниц. Не слом социализма, не отказ от идеалов обобществленного труда, а отказ от бюрократических наростов системы. Поляки-интеллигенты в это же время любили писать о «извращениях социализма». Даже Валенса говорил: «Социализм – да, извращениям – нет». Кстати, совсем не случайно идейный манифест перестройки, сборник «Иного не дано», был написан авторами «Литературки», к примеру, Андреем Нуйкиным, который пропагандировал идеалы коммунистического общежития.

Давила уже не система сама по себе. Особых преследований со стороны системы, насколько я знаю, никто из сотрудников «Литературки» в 70-е уже не испытывал. А давила усталость от застоя. Страшно хотелось каких-то перемен. За несколько недель до трагической гибели Ерванта Григорьянца я заходил к нему в кабинет по старой одесской дружбе. Он в далеком 1956 году опубликовал меня в газете «Комсомольская дружба» и сделал меня, пятнадцатилетнего пацана, юнкором. Не могу не вспомнить, что свой первый материал я сам назвал «мое милиция меня бережет». В детстве я мечтал пойти по стопам деда-чекиста и стать следователем.

И так уж получилось, и в этом, наверное, знак судьбы, что в середине 70-х на одном и том же этаже «Литературки», только в разных углах, Кока – в левом, а Григорьянц в правом, работали два человека, которые за обе руки тянули меня в журналистику, и оба тогда излучали глубочайший пессимизм. Григорьянцу, который тогда работал заместителем ответственного секретаря газеты, было хуже, чем Кокашинскому, он очень поздно пришел в столичную, элитарную журналистику и чувствовал себя уязвленным своей технической ролью в «Литературке». Но я рискну предположить, что Григорьянц покончил собой не только из-за диагноза, как оказалось, ошибочного, о своей раковой опухоли, но и из-за утраты надежды на то, что эта, как он говорил, «противоестественная система когда-нибудь рухнет». Кстати, красавица, ведущий в то время специалист по экзистенциализму Бердяева Ирина Балакина тоже наложила на себя руки в середине 70-х по тем же причинам, ибо не видела, не ждала какого-либо просвета в системе, в будущем. Кстати, людям с «белыми», веховскими убеждениями было труднее выживать в советской системе, чем шестидесятникам с их верой в возможность коммунизма как реального гуманизма. Духовная трагедия Генриха Батищева, который, кстати, своими статьями о различии между овеществлением и опредмечиванием открыл еще в середине 60-х путь от «догматического» в «подлинный» марксизм, тоже произошла в середине 70-х. И он совсем не случайно начал искать спасение в буддизме, в идее непротивления.

Вот так. Начал я свои воспоминания о «Литературке» 70-х за здравие, а логика фактов все чаще и чаще заставляет меня говорить за упокой. Конечно, среднему, не обремененному раздумьями о смысле жизни человеку брежневская система давала куда больше, чем нынешняя. Последнюю даже системой нельзя назвать. И это правда. Получается, что для социализации личности, для сохранения человечности в человеке нынешняя система дает куда меньше, чем канувший в Лету брежневский социализм. Но надо помнить, что людям с обостренным социальным чувством, живущим все же духом и мыслью, было трудно жить в это застойное время и созерцать, к примеру, уродство выжившего из ума генсека, надевающего каждый год на лацкан своего пиджака награды. Конечно, по сравнению с уродствами сталинской эпохи и премии Брежнева и фаворитизм Юрия Чурбанова были невинными забавами. Но было душно, очень душно. Когда я в конце 1978 года я прощался с Володей Кокашинским, он уже знал о неизлечимости своей болезни, но говорил, что мечтает только об одном, о том, чтобы дожить до конца брежневской эпохи. Не дождался. Брежнев умер в 1982 году, когда польская «Солидарность» всем открыла срок окончания коммунистического эксперимента, по крайней мере в Восточной Европе. Мы в ИМЭСС АН СССР, вместе с сотрудником Алексеем Елымановым в 1982 году написали в закрытой записке, что по всем данным к концу 80-х социализм в странах Восточной Европы умрет.

И здесь остается для ответа один, на самом деле главный вопрос, который задают себе многие в нынешний юбилейный год «Литературной газеты». Повлияла ли либеральная, свободолюбивая «Литературка» на ход советской и в том числе российской истории, можно ли говорить, что публикации в «Литературке» облагораживали и власть и систему? Рискну утверждать, что прямого влияния на решения властей все самые смелые публикации «Литературки», увидевшие свет под рубрикой «Если бы я был директором», не оказывали. «Литературка» всегда существовала для той цели, во имя которой издал ее в советском варианте Сталин, для выпускания пара, как отдушина для интеллигенции, не могущей жить в системе жестких запретов. Все-таки Сталин был представителем старой, свободной России и, не будучи таким фанатиком, как Ленин, прекрасно понимал, что где-нибудь, когда-нибудь кто-то должен мыслить и говорить иначе, чем принято в системе.

В этом смысле наивными выглядят попытки воссоздать старую «Литературку» в новых условиях, когда каждый говорит все, что хочет, даже тогда, когда бог не наделил его способностью мыслить. «Литературка» на самом деле была создана по капризу тирана как оазис свободомыслия в полицейском государстве с целью его укрепления. И в этом был изначальный трагизм, драматизм самого дела «Литературки». Конечно, своими статьями, своими дискуссиями «Литературка» расширяла гуманитарные, духовные возможности советской системы, открывала огромный пласт проблем, духовных проблем, которые можно обсуждать и в обществе якобы строящем коммунизм. Когда авторы «Литературки» говорили прежде всего из цензурных соображения о «нормальном социалистическом обществе», то они называли все те ценности, на которых на самом деле держится вся современная европейская капиталистическая цивилизация. Я лично в своих заметках, опубликованных в «Литературке», пытался реабилитировать с помощью стихов Глеба Горбовского чувство хозяина как первооснову жизни и труда, говорил о воскрешении «национальной кухни», «национальных промыслов» и «национальных традиций», то есть всего, что было разрушено большевиками. «Литературка» боролась с делением людей на первый и второй сорт, с чувством своей особой, социалистической исключительности. Я лично в 1977 году открыто выступал на страницах «ЛГ» с критикой революционизма, с оправданием обыденности, нормального, естественного течения жизни. И все это проходило. Защита консерватизма без упоминания «Вех» еще в 70-е проходила в подцензурной советской печати (См. «Философ поддерживает читателя», ЛГ, 5 января 1977 г.)

Но на самом деле, как только сейчас мне становится понятным, своими прорывами за рамки коммунистического, классового мировоззрения, своими призывами свободно думать о всем человеческом и быть нормальными и прежде всего моральными людьми, «Литературка» не столько разрушала, сколько продлевала жизнь созданной Лениным и Сталиным системы. Авторы «Литературки», ее главные перья не понимали, что их призыв соединить социализм с демократией приведет к гибели системы (этого не понимали и подписчики Михаил и Раиса Горбачевы). Но своими смелыми статьями они укрепляли у многих веру в то, что «маразм» может отступить, что и мы можем, как поляки и венгры, сделать свой социализм более человечным и удобным дл жизни. Кстати, и все характерные для главных перьев «Литературки» призывы переходить к «подлинному», гуманистическому Марксу и к «позднему», реалистическому Ленину, на самом деле не столько разрушали систему, сколько взращивали новую, уже не революционную веру, а простую, человеческую веру в возможность социалистического облагораживания жизни.

И не будь польских событий августа 1980 года, не будь столь резкого углубления морально-политического кризиса европейского социализма, который на самом деле был главным инициатором перестройки, наверное, «Литературка» еще какое-то время, возможно десятилетия, делала бы свое важное дело духовного облагораживания советской системы. Возможно, перестройка не была бы столь разрушительной, если бы она началась позже, когда многие реформы были бы осуществлены в рамках системы, за счет эволюционных изменений.

Но справедливости ради и во имя исторической правды надо сказать, что сам бог и одновременно хранитель «Литературки», ее главный редактор Александр Борисович Чаковский знал и видел то, что открылось нам сегодня, знал, что и его газете и ее сотрудникам уже не будет места в той свободной России, к которой они стремились. И самое поразительное, что для меня стало открытием еще в 1981 году, он, хранитель самой либеральной советской газеты, не верил, что демократизация СССР даже в такой мере, в какой она происходила в социалистических странах, и прежде всего экономические реформы, приведут к оздоровлению наше, он уже тогда говорил «российской жизни».

Уже после смерти Володи Кокашинского и самоубийства Ерванта Григорьянца я снова в конце января 1981 года, сразу же после возвращения из своих польских каникул, проделал свой путь от станции метро «Колхозная» к серому зданию «Литературной газеты» на Цветном бульваре. На этот раз я шел на встречу, которая оказалась длинной, многочасовой вечерней беседой с главным редактором газеты Александром Борисовичем Чаковским. Где-то, скорее всего от самого Филиппа Денисовича Бобкова, у которого я был всего лишь несколько дней назад, предлагая ему по инициативе идеологов «Солидарности» роль посредника между СССР и польской оппозицией (к слову, Филипп Денисович меня жестоко наказал за подобные инициативы), Чаковский узнал, что я был в гуще польских событий 1980 года, почти что (и это было близко к истине) тайным советником «Солидарности». Так вот, слушая мой воодушевленный рассказ о духовных, моральных переменах в Польше, вызванных всеобщей национальной забастовкой, я тогда еще не успел остыть от увиденного и пережитого, не успел превратиться из сотрудника Польской академии наук в советского ученого, он, Чаковский, за рюмкой коньяка, выслушав все мои, вернее, польские рецепты облагораживания реального социализма, сказал: «Александр Сергеевич, я пригласил Вас к себе потому, что был наслышан о Вас как об умном человеке. А Вы мне пересказываете то, что я каждый день выслушиваю от сотрудников редакции. Все это вздор, чепуха. Достаточно отказаться от цензуры, и все рассыплется. Достаточно упразднить министерства, предоставить хозяйственную самостоятельность предприятиям, и завтра в магазинах не будет даже того, что есть сегодня. Неужели Вы всерьез считаете, что свобода слова для Солженицына совместима с советской властью? Неужели Вы всерьез считаете, что реабилитация, как Вы говорите, русской общественной мысли, реабилитация Николая Бердяева и Владимира Соловьева возможна в государстве, где марксизм-ленинизм является официальной идеологией». И под конец своего монолога в защиту здравого смысла, чтобы окончательно отрезвить меня, Чаковский сказал: «Как Вы думаете, почему я не зверь, не законченный ретроград, тем не менее, вопреки всему, сохраняю уважение к Сталину? Да потому, что он лучше Ленина понимал, что такое Россия и как нужно управлять Россией. Если в других странах, к примеру, в Германии, Франции, можно заставить людей работать с помощью пряника, как Вы говорите, опираясь на экономические стимулы, то в России это в принципе невозможно. Здесь, во-первых, пряников на всех не хватит, мы никогда не были богатой страной и никогда ею не станем, а, во-вторых, если Вы нашему российскому населению начнете действительно давать много пряников, то оно вообще перестанет работать. Зачем много работать, когда дома много пряников? Поэтому, как догадался сразу Сталин, в России люди могли работать только под кнутом, не за совесть, не за пряник, но за страх. Из всех возможных трех способов заставить человека работать в России мы можем рассчитывать только на кнут!».

Вот вам и вся правда о «Литературке». Такая газета, повторяю, могла возникнуть только в полицейском государстве под присмотром умного полицейского и существовать до тех пор, пока жила породившая ее советская система.

Comments are closed.