От перестройки № 1 — к перестройке № 2 (русская душа остаётся тайной за семью печатями)

Рубрика: "МОИ ГЛАВНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ В ЖИЗНИ", автор: Александр Ципко, 25-09-2012

Статья опубликована в журнале «Наука и жизнь», № 3, 2011 г.

«Чтобы понять тайну русского народа, нужно хорошо
И глубоко узнать его прошлое: нашу историю, коренные узлы ее…»
Л.Н. Толстой

1. Природа и причины русского «авось»
Одним из главных глубинных противоречий новой России является кричащее несоответствие между уникальной сложностью стоящих перед ней задач, уникальной сложностью трансформации советской системы в нормальное общество, основанное на уважении к частной собственности и правам личности, и поразительным примитивизмом, линейностью, однозначностью мышления постсоветской элиты. Дефицит трезвости, реализма, последовательности в решениях и действиях власти становится главным препятствием на пути обновления России. Модернизацию России необходимо начинать с освобождения нашего сознания от множества мифов, предрассудков, догм. Необходимо беречь традиции российского народа все, что делает его духовную жизнь краше, чище. Но нельзя забывать, что в нашей российской ментальности много того, что несовместимо с жизнью в современной цивилизации предельного рационализма и предельной расчетливости. С нашей российской традиционной мечтательностью и нашим русским «авось» уже не выжить в современной цивилизации. Тем, кто живет верой, а не умом, чем гордятся некоторые наши политики, нет места в современном мире. И, самое страшное, что сейчас, как всегда у нас в России, все партии и примыкающие к ним отряды интеллигенции озабочены только достижением победы или реванша и никого всерьез не заботит судьба нашей вечной сироты «истины». Не забывайте, что наша русская «правда» редко совпадала с истинным, подлинным, с тем, что есть на самом деле.
Герои моей предыдущей статьи, веховцы, идеологи либерального консерватизма, и по следам революции 1905 – 1907 годов, и по следам октябрьской, как они считали, «катастрофы 1917 года», провели доскональный анализ особенностей, более точно – изъянов нашего национального характера, не дающих нам нормально жить и развиваться и толкающих нас в бездну страданий и немыслимых для других европейских народов мук человеческих. Самое страшное и опасное, говорили они, веховцы, – это отсутствие инстинкта самосохранения. Николай Бердяев считал, что эти «начала самоистребления» скрыты не только в «русском народе», но «и в русской интеллигенции». Нет, наверное, необходимости напоминать, что идея «суверенитета РСФСР», приведшая к полному и окончательному распаду СССР, сформулированная писателями-почвенниками и с энтузиазмом подхваченная населением РСФСР, прежде всего этническими русскими, является ярчайшим примером нашей русской страсти к самоистреблению.
За всеми русскими революциями начала ХХ века стояла, как писали те же веховцы, неискоренимая русская вера в чудо, соединенная в традиционным русским максимализмом, с желанием сразу же, сейчас достичь невозможного. Само собой понятно, что за верой в чудо стоял извечный русский дефицит здравого смысла, неразвитого чувства сомнения, дефицит самостоятельного мышления, способности взвешивать все «за» и «против», дефицит элементарного чувства реальности. Сказалась привычка сводить сложное к простому, к поиску, наконец, простого решения или действа, которое сразу же, одним махом решит накапливавшиеся столетиями русские проблемы. И всегда за всеми этими революционными порывами стояло холопское, рабское отношение к открытиям западной общественной науки. «Русская душа, – как писал тот же Бердяев, – легко переходит от одной целостной веры в другую», от веры в Бога в веру в коммунизм, избавляя себя от труда излишних размышлений. За всем этим стоит «леность ума», отсутствие привычки к тому же «самостоятельному мышлению». Мы не умели и, наверное, не умеем ценить то, что имеем, не задумываемся о человеческих последствиях, о человеческой цене так желанных нами потрясений, осуществляемых нами перемен. Веховцы полагали, что за русским максимализмом и революционизмом стоит на самом деле русская привычка «сорить людьми», недопонимание или отрицание самоценности каждой человеческой личности, каждой человеческой жизни. Недооценка ценности человеческой жизни и человеческой личности ведет к недооценке роли духовного фактора, свободы, воли в жизни общества. От себя добавлю, что марксистская идея экономического детерминизма, превращающая отношения собственности в демиург человеческой истории, пустила глубокие корни в России именно потому, что нас всегда мало интересовали человеческие, личные измерения бытия общества. Это – несмотря на наши вечные разговоры о верховенстве духа и духовности.

2. И либералы у нас тоже «живут верой»
И если вы проанализируете все новые проекты спасения России, то обнаружите, что все изъяны, особенности мышления, мирочувствования российского народа и российской интеллигенции, породившие октябрьскую катастрофу, не только живы, но и расцвели пышным цветом в новой, посткоммунистической России. Сейчас в России одновременно сосуществуют и славянофильские и коммунистические мифы, сосуществует и марксистское и либеральное доктринерство. И чем глубже моральный, культурный кризис в современной России, чем явственнее становится наш российский беспредел преступности, тем больше ширится количество веры в богоизбранность России, в то, что она была и остается сакральным центром мира. У нас в новой России только 15 процентов опрошенных изъявляют готовность заниматься благотворительной деятельностью, в Норвегии – 82 процента, даже в бедных Филиппинах – 44 процента. А наши новые славянофилы настойчиво твердят, что мы, русский православный народ, добрее всех, что для нас интересы души превыше всего. Сохранилось, процветает традиционное российское пристрастие к простым решениям, к очередным революциям.
Но чем явственнее кризис созданных в 90-е под копирку институтов гражданского общества, кризис суда присяжных, муниципальной власти, электоральной демократии в целом, тем жестче и яростнее наши либералы, новые западники критикуют властную вертикаль, тем сильнее их желание организовать еще один 1991 год, когда снова все, народ будет выбирать всех. Они, либералы, почему-то верят, что на этот раз, в отличие от 1991 года, наш электорат не пойдет ни за популистами, ни за националистами, а отдаст обязательно предпочтение им. Можно ли назвать трезвыми и вменяемыми политиков, которые уже десять лет не могут осознать, почему у них сторонников в России не больше статистической погрешности. И это свидетельство того, что интеллектуалы, эксперты, называющие себя новыми западниками, так же, как и новые славянофилы, не утруждают себя ни уважением к фактам, ни здравостью размышлений, ни чувством возможного. Не могу не обратить внимания на то, что левизной страдают не только новые славянофилы, о чем подробно говорилось в предыдущей статье, но и все новые западники. Новые славянофилы успокаивают нас надеждами на скорую гибель финансового капитала, которая поставит русского человека, которому от природы «чужды интересы чистогана», впереди планеты всей. Но ведь все наши новые западники тоже родом из, как они сами говорят, «истинного, подлинного марксизма». Наше нынешнее либеральное доктринерство особого рода, оно выросло из марксизма шестидесятников. А потому у них нет главного, что есть у западных либералов, сознания самоценности человеческой жизни.
И совсем не случайно на первом Ярославском форуме в сентябре 2009 года в фаворе оказался живой наследник коммунистического Манифеста Карла Маркса и Фридриха Энгельса – американский экономист Валлерстайн, размышления которого об угрозах «восстания населения», о том, что во многих капиталистических странах хотят «избавиться от власти» по той или иной причине, его крайне пессимистические прогнозы о будущем современного капитализма оказались куда более созвучны настроениям сидящей в зале политологической элиты, чем серьезный, трудный для восприятия профессиональный анализ премьер-министра Франции Фийона о технологии реформирования «ответственной рыночной политики».
Наша интеллектуальная элита утратила инстинкт самосохранения, ибо в условиях усложнения, нагромождения вызовов, стоящих перед новой Россией, она мыслит в прямо противоположном направлении. Вместо известного еще со времен Декарта принципа сведения простого к сложному пытается свести сложнейшие проблемы распадающейся России к простому. Она пытается найти какое-то спасительное средство, которое сразу же, чудесным образом излечит нашу действительно больную страну. И при этом до сих пор никто не может избавиться от старой лакейской российской интеллигентской привычки, о которой еще в 40-е годы XIX века писал Герцен, о привычке «страдательно склониться под ярмо чужого авторитета». Но все же наибольшую опасность для современной России представляют наши новые прогрессисты, наши самодовольные идеологи ускоренной модернизации. Ведь они тоже по старинке ищут ту же самую панацею, которая сразу же вылечит Россию от всех ее болезней. Хрен редьки не слаще. Либеральная вера в спасение России путем немедленного разрушения «вертикали власти», «мегамашины государства» ничуть не богаче умом, чем надежды новых славянофилов на возрождение русского коммунизма. У наших либералов мы наблюдаем всё ту же методологию сведения сложного к простому. Только в данном случае экономический детерминизм сменяется политическим детерминизмом, убеждением, что ослабление роли государства в общественной жизни, прорывы в области электоральной демократии сами приведут к экономической модернизации, к расцвету инновационной активности людей.
В результате оказывается, что рассказ о будущем России является рассказом о путях полного и окончательного «демонтажа государства». Но при описании образа счастливого российского будущего не принимается во внимание специфика российской ментальности, к примеру, так и не преодолённый российский анархизм. Не принимается во внимание дефицит способности к самоорганизации. Не учитывается, что в России мы имеем дело с самыми различными культурами, от патриархальной, клановой культуры на Северном Кавказе до культуры вестернизированных мегаполисов… А негативные последствия 70-летнего коммунистического эксперимента, приведшего к подавлению у людей чувства ответственности за свою судьбу, к подавлению какой-либо инициативы!..
И тут и там – максимализм, оценка действительности с позиций невозможного, идеального, с позиций того, что никогда, нигде не существовало, с позиций непротиворечивого, бескризисного общественного устройства. И тут и там – революционизм, антиисторизм, недооценка свободы воли, отрицание преемственности, эволюции, стремление решить все проблемы в России путем разрушения «до основания» существующего строя. И при этом и наши новые славянофилы, и наши модернизаторы подменяют трудную и кропотливую работу по анализу всей совокупности сложнейших причин, стоящих за угрозами существования новой России, поисками врагов и разоблачением их козней и «заговоров». Наша традиционная российская нелюбовь исследовать причины, задавать себе трудные вопросы не изжита до сих пор.
Рискну утверждать, что в «Манифесте» Никиты Михалкова куда больше реализма, чем в докладе Института современного развития, представленного общественности год назад под названием «Образ России XXI века». Рискну даже утверждать, что наши нынешние официальные идеологи «укорененной модернизации» глубже и серьезней завязли в нашем далеком марксистском и большевистском прошлом, чем наши новые славянофилы. По крайней мере на словах идеологи просвещенного консерватизма выступают против революции, революционных способов избавления от наших традиционных российских болячек. А идеологи нашей ускоренной модернизации, напротив, рассматривают разрушение, немедленную расправу с прошлым, с политическим и экономическим наследством нулевых как единственную возможность обновления страны. Здесь всё та же характерная для большевиков, партии радикального меньшинства, логика осаждённой крепости. Восприятие всего, что находится за границами своей узкой либеральной корпорации, всей другой России как враждебного, чужого мира, который необходимо разрушить до основания. В рамках такой психологии действительно не может быть ни грана демократии и демократичности. Демократия исходит из христианского принципа морального равенства людей, их моральной равноценности.
Я не думаю, как некоторые авторы «МК», что наше время, эпоху тандема можно назвать перестройкой № 2. На самом деле нынешняя, созданная еще Ельциным политическая система выборного самодержавия имеет мало общего с советской политической системой. Нынешние механизмы удержания власти качественно отличаются от того, на чем держалась советская система. Но, честно говоря, я как один из идеологов и активных участников перестройки № 1, процесса демонтажа марксистско-ленинской идеологии, не могу понять, почему нынешние борцы с «вертикалью власти» не извлекли уроков из нашей борьбы с советской экономикой и советской системой, обернувшейся созданием дикого капитализма и культурной деградацией значительной части населения, мыслят столь же прямолинейно, по доктринерски, как мыслили мы. Глупости и просто нашей перестроечной лености ума нет оправдания. Хотя, скорее всего, продукт советской образованщины, каким являлись все мы, перестройщики, и идущие вслед за нами вожди демократической революции 1991 года, не мог создать чего-то более вменяемого и продуманного, чем политика гласности и ускорения. Но почему сейчас, спустя четверть века после начала перестройки, снова, опять счастливое русское будущее связывается прежде всего с разрушением того, что есть?
Поиску ответа на поставленный вопрос, может, как мне кажется, помочь реставрация нашего собственного перестроечного образа мыслей. И я думаю, что выявление, описание тех шор, которые сделали нас, как недавно сказал Юрий Афанасьев, «слепыми поводырями слепых», тоже важно для оздоровления, отрезвления современной России.
Надо понять, в конце концов, почему мы, перестройщики, не видели очевидного, не видели, что тот взрыв, который мы направляли против монополии КПСС, административно-командной системы, может подорвать и все другие основания государства, общества, основания человечности, всю систему сдерживания преступности, подорвать все то, на чем держится человеческая цивилизация. Ведь много ума не надо было, чтобы увидеть, что сам по себе слом административно-командной системы со всеми ее механизмами социализации, включая КПСС, комсомол, пионерскую организацию, ничего не дает, что чем радикальнее перемены, тем больше опасность возвращения в первобытное состояние, в хаос. Ведь много ума не надо было, чтобы увидеть, что люди могут страдать не только от дефицита, от железного занавеса, от цензуры, от надоевшей всем государственной марксистско-ленинской идеологии, но в неменьшей мере от утраты того, что худо-бедно обеспечивала советская система, страдать от отсутствия личной безопасности, от повальной коррупции, от чудовищных разрывов в уровне доходов, от отсутствия возможности найти применение своим силам, от отсутствия гарантии труда. Ведь нынешний беспредел преступности, нынешняя жизнь рядом с терактами, которые могут случиться каждый день и в каждом месте, где есть скопление людей, был предсказуемым следствием демократической атаки на советские правоохранительные органы, демократической атаки на то, что в начале 90-х называлось не иначе, как «системой подавления личности и личных свобод». И здесь надо признать, что накапливающаяся в советское время жажда перемен, жажда разрушения ненавистной нам системы делала нас не только «слепыми поводырями слепых», но и на самом деле безответственными людьми. Надо понять причины самоослепления нас, разрушителей советской системы, ибо сейчас, спустя более двадцати лет, новые революционеры, противники путинской «вертикали власти», не думают о возможных последствиях того, что они называют «радикальной политической модернизацией», не понимают того, что слом с таким трудом достигнутой стабильности может снова обернуться хаосом, приходом в большую политику идеологов ненависти, расизма. И сегодня, как и двадцать лет назад, революционеры не только не имеют ни малейших представлений о настроениях, умственных способностях, духовной развитости людей, которых они зовут на баррикады, но и тупо, упорно не хотят видеть российского человека, сегодня – россиянина, таким, какой он есть на самом деле.

3. Слепые поводыри не видели слепых, идущих за ними
Так вот. На мой взгляд, основная беда нас, перестройщиков, которые, как я в своих статьях в «Науке и жизни» (№№ 11, 12, 1988 г., №№ 1, 2, 1989 г.), в «Новом мире» (№ 4, 1990 г.) призывали к немедленной реставрации частной собственности и электоральной демократии, состоит в том, что мы никогда не задумывались всерьез о готовности советского человека к жизни, к работе в новых условиях. Перестройка № 1 превращается в перестройку № 2, ибо до сих пор не решена задача, которую мы, слепые поводыри слепых, даже не осознали. До сих пор не создан, не выписан образ реального постсоветского человека. Для нас, перестройщиков, он был еще советским человеком. На самом деле душа и советского и постсоветского человека остается тайной за семью печатями. Дефицит реализма, характерный для российской ментальности, проявился у нас, у перестройщиков идеализацией советского человека, даже нежеланием считаться с правдой нашей советской повседневности. Вообще советский человек, какой он есть, со всеми своими страстями, интересами, привычками, никогда не был предметом внимания шестидесятников, из рядов которых вышли и вожди и герои перестройки. Я уже не говорю о том, что никто из нас, идеологов и застрельщиков демократизации России, не ставил под сомнение нашу собственную подготовленность к тому, чтобы осуществить эти сложнейшие процессы реставрации рыночной экономики и политического плюрализма после семидесяти лет коммунистического эксперимента. Кстати, в этом мы не отличались от вождей оппозиции в странах Восточной Европы, в Венгрии, в Чехословакии, в Польше, которые полагали, что если будет сломан «антиотбор» советской системы, обусловленный монополией коммунистической партии, то на поверхность выйдут одаренные и талантливые политики, которые могут все. Поражает, что и мы, представители советской интеллигенции, жаждущие перемен, и убежденные «антисоветчики», и поклонники «социализма с человеческим лицом» не видели то, что могло угрожать нашей мечте. А есть ли гарантия, что те, кто придет на смену советской номенклатуре, будут в состоянии построить нормальное демократическое рыночное общество? А есть ли у населения новой России, у тех, кто останется после коммунистического эксперимента, кто переживет советскую систему, силы и способности создать новую экономику, более эффективное и достойное общество? Я лично не был сторонником смены элиты, отстранения от власти тех, кто правил страной до перестройки, во время перестройки. Я предлагал сделать то, что позже сделали китайцы – сменить идеологическую легитимность КПСС на государственническую, перейти от спасения институтов марксизма к спасению нашей общей Родины. Но лично меня никогда не посещало сомнение в возможность моих современников, представителей советской интеллигенции, наладить нормальную жизнь, без доктринальных абсурдов, нормальную демократию, экономику.
Дальтонизм во всем, что касается реального советского человека, конечно же, шел от нашего, в основе своей марксистского мировоззрения. Только политик, мыслящий христианскими представлениями о человеке, о его изначальной греховности, о том, что в каждом из нас много от дьявола, много страстей, которые надо сдерживать и обуздывать, мог видеть и понимать, что сама по себе свобода, само по себе освобождение от советских запретов ничего не дает, если она не будет подкреплена чувством ответственности, крепкой моралью, чувством совести или возрождением религиозности. Но все мы, советская атеистическая интеллигенция, прошедшая через марксистскую выучку, исходили из руссоистской веры в изначальную доброту человека, что все плохое, что в нас есть, в том числе и преступные страсти, идут от плохой среды или от мира частной собственности, или от мира тирании. И здесь нет разницы между экономическим детерминизмом, который исповедовали большевики, которые надеялись облагородить российского человека, разрушив мир частной собственности, и шестидесятниками-перестройщиками, которые надеялись облагородить жизнь новой России за счет слома советской тоталитарной политической системы. Главное и решающее состоит в том, что и в 1917 и в 1991 году и сейчас российские революционеры не видели и не хотят видеть в упор живого, реального российского человека, не видят, что от его выбора, от его русского «хочу» зависит судьба и результаты слома существующего строя. Ведь уже в первые годы перестройки было видно, что новые ростки свободы и гласности ведут не только к возврату нам исторической правды, правды о преступлениях сначала сталинской эпохи, к появлению свободно мыслящих людей, но ведут и на нижних этажах общества к росту преступности, к росту теневой экономики. Уже в начале перестройки, еще при существовании советской системы было видно, что борьба демократов с «советской репрессивной законодательной системой» ведет к росту особо тяжких преступлений, росту убийств, обнаруживает все больше и больше неспособность правоохранительных органов бороться с растущей изо дня в день организованной преступностью. Надо понимать и видеть, что бытующее по сей день среди наших либералов убеждение, что либерализация, смягчение наказаний за преступления, отмена смертной казни будет способствовать снижению преступности в стране, идет как раз от руссоистской веры в исходную, природную доброту человека. Нельзя не видеть, что борцы с советской системой при всем этом разделяли миф об особых духовных качествах и добродетелях советского человека. Им в голову не могло придти, что бывшие спортсмены-чемпионы, комсомольцы в течении нескольких месяцев легко освоят специальности вышибал в ресторанном бизнесе, а некоторые – даже специальности убийц-киллеров.
Советский миф о сознательном советском человеке-гражданине помешал перестройщикам увидеть, что на самом деле в массе люди не обладают самым главным, что необходимо для создания гражданского общества, начисто лишены способности к самоорганизации. Впрочем, здесь, наверное, дело не только в советских мифах. Ведь временное правительство, правительство кадетов и октябристов, состояло из противников марксизма и большевиков, но тоже ничего не нашло лучшего, чем на второй день после революции распустить жандармский корпус, разрушить систему правоохранительных органов самодержавия. Поэтому лучше говорить о том, что перестройщики, идеологи разрушения советской системы сверху, как и руководители временного правительства сверху не видели, что русский народ такой, как он есть, и таким он остался по сегодняшний день, не может на самом деле без государства, без указаний сверху сам организовать порядок, общественную жизнь на местах. И с этой правдой-истиной, прямо скажем, непатриотической, трудной правдой, либеральная интеллигенция не может смириться до сих пор. Способности и потребности к самоорганизации у постсоветского человека даже меньше, чем у советского.
Обратите внимание! Не только поступки, но и речи Михаила Горбачева напоминают поступки и речи руководителей Временного правительства? У тогдашнего министра внутренних дел князя Львова в1917 г.: «Назначать никого не будем. На местах выберут. Такие вопросы должны разрешаться не из центра, а самим населением. Будущее принадлежит народу, выявившему в эти исторические дни свои гении. Какое великое счастье жить в эти великие дни!». Михаил Горбачев в самый разгар перестройки, в 1988 г., обласканный вниманием и любовью народа, говорит: «Я что вам – царь? Или Сталин? За три года вы могли разглядеть людей – кто на что годится, кто где может быть лидером, организатором – и выбрать того, кто заслуживает. И прогнать негодных. И сорганизовать так, как вы считаете правильным».
Повторяю. И те и другие реформаторы явно переоценили готовность народа российского к самоорганизации и к самоуправлению. И самое поразительное. Люди, называющие себя политиками, вовлекающие миллионы людей в революционные преобразования, не видели, не понимали, на чем держится власть, общественный порядок в их собственной стране. Либералы, добивающиеся свержения самодержавия, не видели, что монархия на самом деле является единственным институтом, на котором держится общественный порядок, что это был тот фундамент, на котором держалось воздвигаемое столетиями здание России. Горбачев не понимал, что цензура, сдерживающая правду и о принципах системы и о методах ее возведения, является на самом деле ее фундаментом, что советская система по природе своей несовместима с демократией, с исторической правдой. Я лично не вижу качественных различий между революционной, либеральной интеллигенцией 1917 года, ждущей свою «честную революцию», и нами, советской либеральной интеллигенцией, ждущей, готовящей смерть коммунистической системы. У тех и других присутствовало стремление разрушить до основания существующую систему, а затем возвести новое здание. О преемственности, о связи времен не думали.

4. Без памяти нельзя быть зрячим
Можно предположить, что перестройщики, в частности Горбачев, повторяли во время своих реформ все ошибки временного правительства, еще и потому, что они, как и вся советская интеллигенция, как и все шестидесятники, которые его окружали, на самом деле были лишены национальной памяти, были выключены из контекста своей национальной истории. Всему виной – внушаемое нам с детства убеждение, что самое главное в российской истории началось 7 ноября 1917 года. Я думаю, что если бы Горбачев когда-нибудь подробно изучал историю февральской, 1917 года революции, знал бы о причинах падения Временного правительства, то он бы никогда не создал двоецентрия, не создал бы рядом с КПСС свободно избранный парламент, Съезд народных депутатов СССР.
Я долго не мог себе объяснить, почему никто из перестройщиков, а потом идеологов радикальных экономических реформ не принимал во внимание моральные, психологические последствия семидесятилетнего коммунистического эксперимента в России. Теперь очевидно, что наше перестроечное мышление, несмотря на внешнее благородство наших свободолюбивых устремлений, тоже страдало этикой нигилизма, нежеланием считаться с дефицитом гуманизма, человеческой ценой инициируемых нами перемен.
Ведь было очевидно, что результаты перенесения в постсоветскую Россию и рыночных механизмов (и прежде всего реабилитация института частной собственности), реанимация механизмов электоральной, непосредственной демократии, зависит от способности, желания бывшего советского человека включиться в предпринимательскую деятельность, совладать морально со всеми ее неизбежными рисками, от его способности самоорганизации, осознать, за кого я голосую и каковы будут последствия моего выбора. Но самого постсоветского человека, каков он есть, со всеми его уникальными особенностями (ведь до нас, до русских людей, никто в истории человечества не жил в царстве коммунистической утопии), со всеми его достоинствами, слабостями, никто не видел.
Ведь было очевидно, что наша надежда и сохранить социальные блага советского строя, и одновременно реабилитировать институт частной собственности, инициировать предпринимательскую активность, является не меньшей утопией, чем критикуемый нами коммунистический проект Карла Маркса. Но перестройщики, и особенно подымающиеся на наших плечах к власти демократы, в упор не видели очевидного, не видели, что планируемые нами реформы разрушат и советскую социальную защищенность трудящегося и, самое главное, так важное для российского человека относительное равенство, самое главное равенство возможностей для детей. Я сам, подталкивая своих шефов, и Вадима Медведева и Александра Яковлева, к рыночным реформам, к более активной реабилитации частной собственности, не видел, не понимал, что для будущих частных собственников дарованное им национальное достояние может быть не стимулом к предпринимательской активности и к инновациям, а просто средством к расточительному потреблению, к личному обогащению и т.д. Видит бог, каюсь, но жажда перемен, жажда реставрации России, уничтоженной большевиками, была настолько сильна, что я не видел самоочевидного, что частная собственность сама по себе не обеспечит более высокую эффективность, чем государственная.
Ведь много ума не надо было, чтобы понимать, что русский человек в рамках командной системы, где ему была уготована роль исполнителя, «винтика», как любил говорить Сталин, начисто лишен тех качеств, на которых держится рыночная экономика. Ведь было очевидно, что постсоветский человек, бывший инженер, рабочий, колхозник, лишен навыков и потребности инициативы, рационализации своего труда, бережливости, способности нести ответственность за свои решения, лишен навыков мобильности, смены мест, постоянного профессионального самосовершенствования, лежащих в основе рыночной экономики. Ведь было очевидно, что сама по себе передача бывшей государственной собственности в частные руки ничего не даст, если у нового собственника не будет предпринимательской жилки, желания целиком отдать себя своему делу, посвятить себя целиком его рационализации и совершенствованию.
И мне думается, что интереса к морально-психологическому наследству и советской организации производства и советского образа жизни у нас не было не только в силу нашей идущей от законов марксизма-ленинизма привычки воспринимать и описывать свое общество в предельно общих понятиях, от неумения перейти от общего к частному, конкретному, но и в силу упомянутого выше дефицита исторической памяти. Парадокс состоит в том, что оппозиционная интеллигенция, шестидесятники находились под влиянием советской пропаганды куда больше, чем советские рабочие и крестьяне. Правда состоит в том, что шестидесятники, составлявшие ударный отряд перестройки, куда больше ощущали себя советскими людьми, чем простые люди, не связанные с политикой. Ведь для того, чтобы понять особенность, качественные характеристики русского человека, который у тебя перед глазами, надо знать, иметь представление о том, каким он был семьдесят, сто лет назад. Но если ты выключен из национальной истории, если для тебя Родина, как писала «Советская Россия», начинается с Октября, если для тебя главная духовная пища или молодой Маркс или поздний Ленин, то у тебя нет просто возможности увидеть в советском человеке то, чего раньше не было в русском. Не было у шестидесятников, идеологов революционных перемен конца 80-х – начала 90-х, с чем сравнивать, сопоставлять постсоветского человека, ибо они, исповедуя на словах марксистский принцип историзма, никогда не применяли его к собственной истории.

5. Историзм как фундамент реализма, здравого смысла
Я, кстати, еще в середине 60-х, когда как студент философского факультета МГУ, под влиянием антимарксистских и религиозно окрашенных «Вех» переходил от увлечения молодым, гуманистическим Марксом на позиции антикоммунизма, обнаружил, что мой путь для многих моих друзей, единомышленников в деле критического отношения к советской системе, в силу внутренних, духовных причин закрыт. Им просто было не интересно читать тексты Николая Бердяева, Семена Франка, Сергея Булгакова, Петра Струве, которые уже тогда были доступны (моя соседка, машинистка из ЦК ВЛКСМ, распечатала для моих друзей четыре экземпляра книги Николая Бердяева «Смысл истории»). Из нашего круга друзей, объединившегося вокруг заведующего отделом «Комсомольской правды» Владимира Кокашинского, только Александр Янов занялся изучением дореволюционной русской философии, трудов Константина Леонтьева. Мы же, все остальные, были озабочены только одним, как бы похитрее использовать учение молодого Маркса об отчуждении труда для критики советской системы. Наша книга (В. Кокашинский, И. Клямкин, А. Ципко. «Проповедь действием», Молодая гвардия, 1968) тому подтверждение. Правда, и Александр Янов использовал тексты Константина Леонтьева не столько для проникновения вглубь русского характера и русского национального самосознания, сколько для разоблачения традиции российского деспотизма и крепостничества. В данном случае охранительский консерватизм Константина Леонтьева использовался для утверждения советского шестидесятнического негативного отношения к дореволюционной России как «тюрьме народов». Многие из моего окружения тех лет полагали, что представление о России как царстве «крестьянского мы» достаточно для понимания того, чем жил русский человек до революции.
Кстати, сама тема негативных последствий советской командной организации труда, негативных последствий экспроприации земли у крестьян, собственности у ремесленников была поставлена и до деталей прописана в работах Георгия Федотова, Ивана Ильина. Прочитать их труды в спецхране не составляло труда. Понятие «несун» появилось в обиходе только в эпоху Брежнева, когда де-факто произошла легализация участия советского человека в распределении произведенного богатства путем воровства продукции, произведенной в поле, на предприятиях. Но уже в начале 30-х все российские мыслители в изгнании, в том числе и Иван Ильин, обращали внимание на то, что советская организация производства, второе издание крепостничества в деревне, будет вести к оправданию воровства на общественных предприятиях как дела «справедливого». И тем самым, с точки зрения того же Ивана Ильина, будет усиливаться моральная деградация российского человека. Сам процесс тотальной конфискации частной собственности, сначала у буржуазии, у высших классов, а затем у крестьянства и ремесленников, должен был, и это произошло, окончательно подорвать и без того слабое в России уважение к чужой собственности, в данном случае – к общественной. «Безвозмездное отчуждение всегда порождает, – писал Иван Ильин, – чье-то неосновательное обогащение, шалое приобретение. Оно колеблет и разлагает уважение к труду и собственности» (И.А. Ильин. Кризис безбожия, м., 2005, с. 192). Но, и это поразительно, это «особенное», о чем писала и «Комсомольская правда» конца 60-х, никак не поколебало привычку наших философов, гуманитариев, готовивших перестройку, мыслить о советском человеке «вообще». Уже в конце 20-х все русские философы и правоведы, в частности, Николай Алексеев, писали, что постсоветский русский человек не будет готов к непосредственной демократии, что западная, электоральная демократия сделает его жертвой популистов. До сих пор остается без внимания, без объяснения поразительный дефицит интереса к отечественной общественной мысли у самых способных, самых авторитетных советских философов 60-х – начала 70-х. Из всех одаренных сотрудников Института философии АН СССР только Ирина Балакина всерьез занималась исследованием дореволюционной русской религиозной философии. Но Генрих Батищев, философ от Бога, посвятил год изучению польского языка, чтобы прочитать в подлиннике заурядную по польским меркам книгу Адама Шафа «Марксизм и личность». И при этом, как я знаю из общения с ним, никогда не проявлял интереса к немарксистской, антимарксистской дореволюционной мысли. Наверное, поголовное увлечение всех критически настроенных к системе философов Марксом, марксизмом, было связано не только со спецификой нашего философского образования, которое по преимуществу было связано с изучением текстов Маркса, Энгельса, Ленина, но и с их неверием в возможность крушения советской системы, в возможность реставрации. А потому все надежды были на демократизацию советской системы, на поиск у классиков аргументов в пользу смягчения системы.
Но обращает на себя внимание, что все же антиисторизм шестидесятников-перестройщиков носил стихийный характер, был обусловлен и влиянием советского воспитания, и страхом, страстями нашего подпольного сознания. Невыездной советский человек, все время рискующий получить, как говорили в наши времена, «желтый билет» за свое инакомыслие, не мог не быть односторонним, не быть нацеленным всецело на разрушение железного занавеса и цензуры. Но поражает, что сегодня антиисторизм, нежелание считаться, знать правду об особенностях русского национального сознания, знать правду о реальных ценностях и предпочтениях и дореволюционного и постсоветского человека, уже является принципиальной позицией. И самое интересное, на что никто не обращает внимания. Антиисторизм стал принципиальной позицией и новых славянофилов и новых западников. «Прошлого уже нет, настоящее эфемерно, и все помыслы следует сосредотачивать на будущем», – утверждает один из идеологов возрождения России, «и общего дела, и общего делания», профессор Г.Г. Малинецкий. Но о том, что русского прошлого нет, ибо оно «пусто», настаивает один из наиболее ярких вождей нашей демократической революции 1990 – 1991 годов Юрий Афанасьев. Принципиальный антиисторизм новых русских идеологий имеет простое объяснение. Новые славянофилы не хотят знать прошлого, не хотят знать правду о дореволюционном и советском русском человеке, ибо она противоречит их мифу об особой коллективистской русской душе, которая всегда ставит общее выше личного и будущее выше настоящего. Новые западники, как правило, не хотят копаться в русском прошлом, ибо оно им не интересно, ибо им не жалко дореволюционной России и погибшего в 1917 году русского мира.
И здесь снова вопрос, на который не так легко найти ответ. Несомненная легковесность нашего перестроечного мышления – неизбежное следствие настроении подпольного интеллигента, настроений человека, который в советской несвободе, в тоталитарной государственной машине видит своего основного врага, который полагает, что без разрушения всего, на чем она держится, без отказа от цензуры, от однопартийной системы, от железного занавеса, от политического сыска, без реабилитации частной собственности и частного предпринимательства нормальной жизни не будет. Само интеллигентское противопоставление из западной, «нормальной» жизни нашей советской, как мы считали, абсолютно «ненормально», загоняло нас, перестройщиков, демократов конца 80-х – начала 90-х в идеологическую ловушку. И чем интеллигент-антисоветчик был больше уязвлен советской системой, к примеру, был невыездным, чем больше преследовался за инакомыслие, тем быстрее в его сознании официальное марксистско-ленинское доктринерство сменялось либеральным доктринерством. И это доктринерство, то есть прогнозирование перемен в поле общих, на этот раз либеральных идеологем, на самом деле мало что меняло, ибо сама действительность, последствия планируемых перемен оставались тайной за семью печатями. При этом либеральное доктринерство перестроечной эпохи довольно часто соединялось в сознании оппозиционно настроенной интеллигенции с традиционным российским «государственным отщепенством», с недоверием и подозрением ко всему, что исходит от государства. Нет необходимости доказывать, что либеральное доктринерство наших реформаторов, всей команды Ельцина было продолжением либерального доктринерства перестроечной эпохи, убеждением, что чем больше мы вытесним государство из сферы экономики, всей общественной жизни, тем шире будет поле для производственной, гражданской активности. Стремление как можно быстрее разрушить сложившуюся в советское время систему правоохранительных органов, с так называемым «репрессивным советским законодательством» шло от тех же, уже новых, либеральных пристрастий.
Все это объяснимо. Выходить из советской системы по-другому, обладая трезвостью и широтой познаний о мире, который мы хотели изменить, нельзя было. Советский интеллигент со своим специфическим доктринальным мышлением не мог понять советскую систему по-иному, не по-советски, без максимализма, иллюзий и доктринальных пристрастий. Но почему, спустя четверть века после начала перестройки, сохраняется и дефицит здравого смысла и реализма, дефицит западной рациональности? Почему так устойчивы, несмотря на смену эпох, смену экономического уклада, все особенности нашей российской интеллигентской ментальности, и дефицит исторической памяти и исторического сознания, и дефицит человечности (эпоха нигилизма), «национальное» и «государственное отщепенство», и идеологическое доктринерство. Ведь очевидно, что без модернизации сознания, без освобождения нашего интеллигентского мышления от всего, что мешает стать нам нормальной, конкурентоспособной российской нацией, мы просто погибнем, исчезнем с политической карты мира, уйдем в историческое небытие. И я думаю, предполагаю, что перестройка № 1 в духовной сфере превращается в перестройку № 2, что дефицит реализма и здравого смысла, страх перед правдой о русской жизни и русском человеке ощущается столь же остро, как и четверть века назад, потому что на самом деле в сфере духа, сознания, ценностей никакой антикоммунистической революции у нас не произошло. Не будет никакой подлинной модернизации России, пока мы не доведем нашу демократическую революцию 1991 года до завершения, пока мы не перестанем мыслить, видеть мир советскими, марксистско-ленинскими глазами. В следующих статьях, если мне представится возможность, я попытаюсь показать, что можно и нужно сделать в идеологической сфере, чтобы мы, наконец, приобрели духовную свободу.

Comments are closed.