«РУССКИЙ КОММУНИЗМ» – ГУБИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

Рубрика: "АКТУАЛЬНОЕ", автор: Александр Ципко, 11-02-2010

Назад к монастырскому обществу

Видит бог. Не можем мы, русские, жить по правде, жить с открытыми глазами, в согласии со здравым смыслом. Раньше многие из нас, на самом деле – подавляющее большинство населения СССР – было рабами коммунистической лжи, коммунистической пропаганды. Еще в семидесятые, когда Александр Исаевич Солженицын сказал, что стыдно, неприлично «жить по лжи», многие советские люди были убеждены, что они живут в самой демократической, благополучной стране мира, что они первопроходцы коммунизма, во всем впереди планеты всей, во всем краше тех, кто живет «на загнивающем Западе». Но не прошло и двадцати лет после краха мировой социалистической системы, как всем стало ясно, что на самом деле «самый передовой общественный строй» был крепок прежде всего своим «железным занавесом». И снова многие из нас (и прежде всего растущее не по дням, а по часам племя «настоящих патриотов») убеждены, что все равно мы краше и сильнее духом тех, кто живет на Западе. Раньше многие в нашей стране полагали, что они впереди планеты всей потому, что они советские, теперь многие считают, что они впереди планеты всей потому, что они русские. Раньше многие считали, что залогом нашего превосходства над капиталистическим Западом является построенный нами социализм, сегодня многие интеллектуалы – и обществоведы, и естественники – связывают цивилизационное превосходство России над западом с ее дореволюционным прошлым, с тем, что они называют «русские традиции коллективного труда». Определения этого якобы существовавшего специфического русского способа производства даются самые разные. Я говорю «якобы существовавшего», ибо никто, абсолютно никто из тех, кто исповедует веру в духовное и моральное превосходство наших русских традиций хозяйствования над западными, рыночными, не приводит никаких эмпирических, исторических свидетельств в пользу своей теории. Для Сергея Кара-Мурзы существование в России «общинного крестьянского коммунизма» является аксиомой. Отсюда и убеждение, что советский строй является продолжением «русского коммунизма». Авторы работы «Цивилизационно-ценностные основания экономических решений» считают само собой разумеющимся, что в дореволюционной России существовала «этическая традиция», которая «предполагала коллективные формы трудовой деятельности». Согласно представлениям авторов названной работы русскому человеку по душе монастырский уклад хозяйствования, «идеал нестяжательского образа жизни», «существование на минимуме удовлетворения материальных благ». Согласно этой концепции суть русского православного опыта хозяйствования, его преимущество над рыночной экономикой состоит в сознательном подавлении «своекорыстия или личного интереса» как основного стимула к труду. Некоторые члены Экспертного совета «Экономика и этика» при Патриархе РПЦ тоже верят в существование «проверенных временем российских трудовых традиций корпоративности и коллективизма», связывают будущее России с возрождением нравственных стимулов к труду, «этической мотивации к высокопроизводительному и качественному труду».

На этой вере, что русский человек предпочитает коллективный труд индивидуальному, а духовные стимулы к труду материальным, и строится новая философия нашего первопроходства, нашего русского преимущества над капиталистическим Западом. Как только рухнет капиталистическая цивилизация, основанная на интересах прибыли и экономических стимулах к труду (а разразившийся глобальный финансовый кризис является началом конца), рассуждал на июльском заседании названного выше Экспертного совета «Экономика и этика» академик Сергей Глазьев, спасением для человечества станет русская, православная модель хозяйствования, ставящая во главу угла моральные стимулы к труду. Связывала будущее мировой экономики с русской моделью хозяйствования в своем выступлении на майском заседании клуба «Меркурий» и автор книги «Россия и русские в мировой истории» Наталья Нарочницкая. В общем получается, что в нашем нынешнем рыночном отставании от Запада (эти идеи развивает в своей публицистике Юрий Лужков) залог нашего рывка в будущее всего человечества.

Некоторые исследователи делают уже практические и политические выводы из этой веры в изначальное духовное превосходство русского работника над западным. Если русскому человеку более свойственно «существование на минимуме удовлетворения материальных благ», его душе ближе монастырская экономика, основанная на «натуралистско-общинных началах», то получается, что именно сталинская командно-мобилизационная организация труда является наиболее адекватным воплощением русскости.

На мой взгляд, идеология русского коммунизма, все эти модные ныне рассуждения об исходных моральных преимуществах «русского уклада производства» опасны тем, что они не только сближают, но отождествляют русскость, православность со сталинщиной, они, по сути, выводят свободу, достоинство личности, материальный достаток и благополучие семьи за рамки так называемых «базовых ценностей россиян». Нельзя не видеть, что сплошь и рядом разговоры об особой коллективистской, православной этике труда используются и для оправдания сталинской насильственной коллективизации, и для оправдания тотальной нищеты и убогого быта советских людей.

О русофобском патриотизме

Когда-то, в последней трети XIX века, как писал Федор Достоевский, чтобы стать русским, надо было быть православным. Но сейчас, в начале XXI века в новой России русскость предполагает уже не только православность, но и ощущение своего якобы первородного морального превосходства над народами Запада. Но и этого мало. Теперь никто тебя не будет считать полноценным русским, если ты не будешь верить, что именно Сталин воплощал в жизнь православный, а не макрсистский проект, что именно при Сталине была воплощена в жизнь мечта русского человека о радостях коллективного труда. У нас сегодня все больше и больше людей начинают по-сталински понимать и сущность русскости и сущность православия. Сегодня, чтобы стать «настоящим патриотом», ты должен разоблачать, как утверждает «Русская доктрина», не только Горбачева, который, как учат сейчас в школах, «за тридцать серебряников продал СССР», но даже Хрущева, который якобы первым изменил духовным принципам нашей православной цивилизации, начал переселять рабочих из сталинских бараков в пятиэтажки,  поставил нашу уникальную православную цивилизацию позади западной-антихристовой, взял курс на догоняющее развитие, на рост производства хлеба, молока, мяса. А тем самым, как пишут авторы «Русской доктрины», соблазнил русского человека «неприличным в своей глупости культом «сытости» и прочими обывательскими идеалами. Сегодня, как утверждают теоретики нового народничества, нового славянофильства, самыми большими врагами русскости являются те, кто пытается судить о нашей жизни в категориях добра и зла, кто не соглашается с тем, что «шарашки» и советское крепостное право, вечный дефицит самого необходимого для жизни – есть какое-то цивилизационное преимущество. К примеру, профессор Г.Г. Малинецкий, заместитель директора Института математики им. М.В. Келдыша, полагает, что для перехода с пораженческих позиций на национальные мало преодоления уже упомянутого наследства Хрущева, по вине которого (как считает и этот исследователь), произошел «надлом» русской души, «заземление характерных для нее высоких смыслов и ценностей, державших советское общество», мало отказаться от лозунгов «догоняющего развития», мало заменить «традиционные для Запада материальные стимулы» и «рациональный западный расчет» идейными стимулами, «идеей служения», но надо еще произвести революцию сверху, если удастся, в «жестком варианте», то есть повторить «опричнину Ивана Грозного», «выдвижение сталинских наркомов».

На заседании семинара «Центра проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования», где обсуждался доклад Г.Г. Малинецкого, В.И. Якунин мимоходом заметил, что в данном случае мы имеем дело уже «не с научным исследованием, а с политикой». Я бы от себя только добавил, что нынешнее победное шествие по стране (скажу сразу) псевдоучения об особом русском общинном способе производства является опасной политикой. Нынешним попыткам построить на месте разрушенной в начале 90-х советской плановой экономики цивилизованное рыночное производство и на этой основе прорваться через тиски с каждым днем усиливающейся технологической отсталости России идеологи русского коммунизма противопоставляют в качестве альтернативы новое издание нашего традиционного крепостничества.

Все, что предлагают поборники возрождения монастырского труда, да еще в национальном масштабе, является шагом назад не столько к большевистским утопиям, сколько к замшелому утопизму народников середины XIX века. Внешне рекомендации, к примеру, Г.Г. Малинецкого вернуться к русским идеалам коллективного труда, где работник ставит общественное выше личного, а будущее выше настоящего, напоминают цитату из работы В.И. Ленина «Великий почин», написанную в 1918 году. Тогда, воодушевленный идеями военного коммунизма, Ленин тоже предлагал заменить экономические, частнособственнические стимулы к труду моральными, добиться того, чтобы «рядовые рабочие» ставили во главу угла не личные интересы, не интересы «ближних», интересы своей семьи, а интересы «дальних», т.е. чтобы они, «рядовые рабочие», заботились в первую очередь об «обществе в целом».

Русские марксисты против идеологов «русского коммунизма».

Но даже Ленин в эпоху своего увлечения идеей непосредственного перехода к коммунизму, в эпоху своей предельной утопичности был в тысячу раз более реалистичным, чем нынешние идеологи особого русского коллективистского уклада хозяйствования. Конечно, марксизм в целом направлен против культуры, ибо является теорией единообразия. Марксизм сводит все сложное к простому. Но идея «особого русского пути» еще страшнее. Она предполагает упрощение, максимальную примитивизацию быта и человеческих потребностей. Ленин, в отличие, к примеру, от С. Кара-Мурзы и Г. Малинецкого, знал и понимал, что в прошлом, до эпохи коммунистического строительства никакого коммунизма ни в деревне, ни в городе не было, а были только «мелкобуржуазный эгоизм» и собственнические инстинкты, которые «проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину». Утопизм Ленина, утопизм большевиков состоял в том, что они верили в возможность коммунистической переделки и русского крестьянина и русского рабочего, доставшихся им в наследство от капитализма. Но все русские марксисты, начиная от Г.В. Плеханова, разоблачали народнический миф о существовании коммунистической общины, о существовании традиции русского коллективного труда. Кстати, учение о существовании православных, коллективистских традиций труда – это чистый продукт советской образованщины. Ленин как марксист, как образованный человек знал, что неправомерно связывать коммунизм с общинным владением землей, ибо, как он подчеркивал в том же «Великом почине», понятие «коммунизм» предполагает и абсолютное равенство, и коллективные формы организации труда, и, самое главное, коллективный быт, устраняющий индивидуалистический, семейный быт и индивидуальную собственность. Всего этого не было и в помине не только в пореформенной, но и в дореформенной России. Даже внутри большой крестьянской семьи процветал индивидуализм. Каждая невестка доила корову обособленно, для своего мужа и своих детей.

Большевики знали и понимали, что на самом деле русский человек «плохой работник» по сравнению с западным и прежде всего потому, что у нас были слабее развиты «сознательная дисциплина», привычка к сознательному объединению в процессе труда. Большевики, в отличие от нынешних идеологов русского пути, альтернативного Западу уклада производства, знали и понимали, что на самом деле индивидуалистическое начало и в труде и в жизни в силу естественных, природных причин и в силу исторических обстоятельств у русского человека развито сильнее, чем у западного. Все это дает основание говорить, что нынешние мифы о русском коммунизме пострашнее, губительнее большевистских утопий. Ленин, к примеру, взамен пролитой крови, как он сам говорил, «непомерных жертв», предлагал блага цивилизации, образования, индустриализацию. А что нам даст возвращение из XXI века в XVI и XVII, возвращение к идеалам монастырского, безвозмездного труда. Полную и окончательную катастрофу!

Честно говоря, вызывает удивление, что ученые, пишущие трактаты о русской душе и русской истории, откровенно игнорируют труды выдающихся русских историков. До революции любой гимназист был знаком с проделанным В.О. Ключевским исследованием психологии великоросса, которая, как он писал, сложилась в результате жизни и труда в удаленных друг от друга и «уединенных деревнях», почему у великоросса так и не сложилась привычка «действовать большими союзами, дружинами, массами». «Великоросс, – писал В.О. Ключевский, – лучше работает один, когда на него никто не смотрит, и с трудом привыкает к дружному действию общими силами». Русский человек никогда не создавал артелей или коллективов для работы на земле. Все эти нынешние разговоры об исконно русских традициях коллективного труда, тем более коллективного труда во имя идеи – чистейший вымысел. Даже вырубка леса, на что вслед за Глебом Успенским обращал внимание Г.В. Плеханов, производилась обособленно, «всякий рубит на своем участке». Община только периодически перераспределяла земли и соответственно денежные и рекрутские повинности крестьян. И Г.В. Плеханов и В.И. Ленин были согласны с мнением лучшего знатока русского пореформенного крестьянства А.Н. Энгельгардта, что на самом деле русские крестьяне, как и все его собраться по арийскому племени, «в вопросе о собственности самые крайние собственники, и ни один крестьянин не поступится ни одной копейкой, ни одним клочком сена», что в каждом из них есть «известная доза кулачества, индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации, зависть, недоверие друг к другу». Любой мало-мальски образованный человек до революции знал, на что также обращали внимание и Глеб Успенский и Александр Энгельгардт, что на самом деле русского крестьянина отличает не столько приверженность идеалам коллективизма, а прямо противоположная черта –  «обособленность в действиях, неумение, нежелание лучше сказать, соединяться в хозяйстве для общего дела… действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, как говорят крестьяне, делать так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности, противно крестьянам».

Сказать, что русский народ – коллективист от бога, рассуждал Иван Ильин, значит сказать, что большевики были правы, сказать, что народ якобы пошел за ними во имя социализма. Но, с его точки зрения, подобное допущение ложно, противоречит правде истории, ибо «русскому народу, по существу, не было никакого дела до социализма и вообще каких-либо теорий, ему нужна была только земля, власть и связанные с достижением этой власти материальные блага, более всего освобождение от тяжести войны». Земное, а не божественное, не идеалы духовности, а самый что ни на есть животный эгоизм, желание сохранить свою жизнь и участвовать в черном переделе, в присвоении чужой земли, – вот что двигало русским крестьянином, который пошел за большевиками.

Несомненно, есть особенности и специфические черты русского характера. И позитивные, и негативные. У русских есть уйма достоинств: и безоглядная смелость, и доброта, и самоотверженность, и поразительная открытость и ранимость души. Но самое поразительное, что действительно отличает нас от других европейских народов, что мы не только приписываем себе то, чего отродясь у нас не было, к примеру, привычки к коллективному труду, но и пытаемся на основе этих иллюзий, мифов, выдуманных достоинств ломать привычное, устоявшееся, строить «новую жизнь».

Миф о природном русском коллективизме находится на самом деле в вопиющем противоречии с природой и историей русского человека. Не надо было бы Сталину проводить насильственную коллективизацию, если бы крестьянин российский, и прежде всего великороссы, действительно предпочитали коллективный труд индивидуальному труду во имя живота и благосостояния своего. Не отставало бы безнадежно наше колхозное, коллективное производство на земле от фермерского на Западе, если бы действительно радость коллективного труда опьяняла душу русского человека. В конце концов, надо помнить, что на самом деле в своем личном подсобном хозяйстве русский крестьянин работал в десять раз лучше, чем на колхозном и совхозном поле, что за всю советскую историю на личных подсобных хозяйствах крестьян и рабочих, которые составляли всего 2 % пахотных земель, производилось от 25 до 35 % всей сельскохозяйственной продукции, производимой в СССР. Не могут сегодня дяди, повзрослевшие в СССР и рассуждающие о преимуществах этатистского, мобилизационного труда, не знать этих фактов! Ирония истории и нашей судьбы состоит в том, что на самом деле коммунизм был навязан именно русским, хотя они были самым индивидуалистическим и самым анархическим народом из всего арийского племени. Это было возможно только потому, что анархизм и индивидуализм сочетался у русских и с их покорностью, и с их долготерпением, и с их открытостью к соблазнам красивого слова и чуда.

Без морали нет духовности

После упомянутой выше дискуссии о православных традициях коллективного труда в беседе со мной протоиерей Всеволод Чаплин поддержал мою мысль об опасности переиначивания православия на коммунистический лад. Более того, он заметил, что на самом деле все эти разговоры об особом русском коллективистском укладе производства являются «апологией натурального хозяйства» и технологической отсталости.

Но мне все же верится, что никто уже в России всерьез не относится к предложениям поставить крест на рыночной экономике и возвращаться к практике монастырских хозяйств, приводимых в жизнь «этатистскими ремнями, аккумуляции в рывковой динамике». Русские устали жить и работать на надрыве, как призывают их идеологи особого русского пути, жить «на минимуме удовлетворения своих материальных потребностей». Опасность всех этих попыток поднять дух россиян, внушая им мысли об их якобы исходном природном духовном превосходстве над человеком Запада, состоит в возможной наркотизации нашего и без того мутного сознания непомерной гордыней. Нет у нас никакого права учить другие народы, как жить. Надо всегда помнить, писал перед смертью, в начале 50-х Иван Ильин, что грешно нам ставить задачу «русификации Запада», «предаваться духовно беспочвенной и нелепой национальной гордыне и проявлять сущее ребячество в государственных вопросах. Мы сами не оправдались перед судом истории. Мы не сумели отстоять (в 1917 году – А.Ц.) свободу, ни нашу свободу, ни нашу государственность, ни нашу веру, ни нашу культуру. Чему же мы стали бы «обучать» Запад. Русский народ должен думать о своих собственных недостатках и пороках, о своем духовном возрождении, укреплении и расцвете … Смешно слушать «мудрые» советы разорившегося хозяина, глупо превозноситься в самомнении наделавшим бед на весь мир».

Надо понимать, что пропаганда, даже на словах, духоподъемной лжи на самом деле не дает ни веры, ни гордости за свою историю, а только плодит лицемерие, укрепляет и без того сильное недоверие простых людей к нашей элите. Ведь наши русские люди, пережив все потрясения нашего страшного русского ХХ века, поумнели, они постепенно все же преодолевают традиционное легковерие, податливость к соблазнам сказки и красивого слова. Они знают все о себе и знают, что по крайней мере сегодня мы хуже, чем другие народы Европы, слабее духом, ибо не можем уже двадцать лет ничего сделать с разгулом преступности, коррупции, не можем никак обуздать своекорыстие и бизнеса и правящей элиты. Не существует духовность без морали. Духовность и моральность может существовать и без привычки к коллективному труду, к действию сообща. Но она, духовность, на самом деле или заморожена, или, хуже того, утрачена в стране, которая является чемпионом Европы и всего христианского мира по количеству убийств, по количеству брошенных матерями детей, по количеству беспризорных детей, по насилию в семье, чемпионом по всем другим мерзостям насилия. Не может быть образцом духовности страна, в которой жизнь человеческая по традиции мало что стоит.

Куда больше простой русский человек поверил бы правдивому слову! Если бы мы наконец всерьез начали говорить о наших пороках и призвали бы современную российскую нацию к избавлению и от нашего зашкаливающего за все человеческие пределы индивидуализма. Навязчивая пропаганда лжи, будь то коммунистическая, будь то патриотическая, на самом деле ведет к порче российского народа, сокращает его и без того слабую потребность к самосовершенствованию. Зачем истязать себя сомнениями, испытаниями правды о себе, если ты и так велик от рождения, если ты ближе других народов к богу, если ты выше других и духом и помыслами. Если наш народ от рождения лучше других христианских народов, то значит, он всегда прав, как сейчас настойчиво твердят многие люди, считающие себя патриотами. Но если он всегда прав, то нет греха, нет необходимости в покаянии, в духовном самосовершенствовании. Надо видеть, что все нынешние проповеди об исходном природном превосходстве русских над другими народами навсегда закрывают нам возможности умственного и морального преодоления коммунизма. Если нет греха, то и нет необходимости в покаянии и в очищении души. Если там, в советское время, было все прекрасно, все строилось в соответствии с традициями русской коллективности и русской общинности, то тогда действительно получается, что все те, кто уводил нас из советского и сталинского прошлого, в частности, Хрущев, Горбачев, были «пораженцами» и «предателями». Если всегда все беды от «врагов» и «предателей», от «масонов», то тогда не надо думать ни о наших ошибках и слабостях, ни о, к примеру, причинах бесконечных кризисов в социалистических странах Европы, ни о причинах низкой экономической эффективности командной экономики.

И последнее. Новый миф, о котором шла речь в этой статье, снова ведет к секуляризации, отделению нового русского человека и от своей национальной культуры, от русской литературы и русской общественной мысли, и от российской истории хозяйствования на земле русского человека. Только при запрете на всю русскую литературу, на все, что писали о русском крестьянине и Тургенев, и Бунин, и Чехов, и Горький, можно сохранить веру в существование традиции русского коллективного труда и умения русского крестьянина ставить духовное выше материального.

Видит бог. Лично я и духовно и физически устал от этой уже новой духоподъемной лжи, от всех этих разговоров о коллективистской душе русского человека. Я хочу, чтобы в нашей жизни было и больше коллективизма, и больше уважения друг к другу, и больше христианского милосердия, любви к ближнему, чтобы мы, наконец, научились ценить и достоинство человека, и его жизнь. Но убежден, что ложь, даже самая красивая, не дает ни коллективизма, ни духовного возрождения.

Comments are closed.