Особый русский путь или новое пораженчество?

Рубрика: "КРУГЛЫЙ СТОЛ ВЕДЕТ ДОКТОР ФИЛОСОФСКИХ НАУК АЛЕКСАНДР ЦИПКО", автор: Александр Ципко, 18-01-2010

16 апреля 2008

В работе круглого стола приняли участие: Леонид Григорьев, Вадим Межуев, Андрей Рябов, Валерий Соловей.

Для обсуждения были предложены следующие вопросы:

В чем причина болезненности и конфликтности идейных расколов современной России? Какие события в российской истории до сих пор являются предметом ожесточенных идеологических споров?

Каковы перспективы предложения владыки Кирилла примирить «красных» и «белых», «либералов» и  «государственников» в современной России?

Существуют ли на самом деле особые, специфические «базовые» ценности россиян? Имеют ли под собой почву разговоры об особой «российской» цивилизации?

Какие победы русского оружия и русского духа можно отнести к бесспорным свершениям народа российского?

Существует ли на самом деле запрос снизу, со стороны населения на политику национального достоинства и национального возрождения?

Почему команда Путина во время последней кампании по выборам нового президента России делала упор исключительно на социальную и хозяйственную проблематику в ущерб вопросам духа и веры?

Как скажется наблюдаемая в последние месяцы смена ценностных ориентиров команды Путина на отношение народа российского к власти?

Александр Ципко. Повестку нашего КС сформулировала нынешняя идейная ситуация в России. Рискну утверждать, что никогда за последние двадцать лет не говорили и не писали так много об особости России, об особости альтернативной Западу российской цивилизации, как сейчас, в последние несколько недель. И тут я вижу качественную разницу между идейной ситуацией начала века, когда Путин приходил к власти, и нынешним временем. Тогда речь просто шла о реабилитации российского патриотизма, о возрождении у россиян утраченной веры в Россию, в свою страну, о том, чтобы найти те ценности, которые могли бы объединить наше, как говорил Путин, «расколотое общество», найти так называемые «базовые ценности» россиян. В этом контексте и надо рассматривать успешные попытки Путина защитить и восславить победу СССР над фашистской Германией, попытки Путина залечить расколы и раны гражданской войны. Но сейчас у нас на глазах понятная и необходимая вера в Россию, в свое Отечество перерастает в идею особости России, в убеждение, что мы чище, лучше, чем погрязший в грехах Запад. В нынешней антизападной риторике много аррогантного, глупого и, конечно, лицемерного.

Я лично понимаю, почему в начале 90-х Геннадий Андреевич Зюганов стал славянофилом, вооружился идеями Константина Леонтьева и начал вслед за ним утверждать, что «…невозможно нам, не губя России, идти дальше по пути западного либерализма, западной эгалитарности, западного рационализма». Последним убежищем большевизма в России сегодня может быть только идея особой, противоположной Западу и европейским ценностям русской цивилизации. КПРФ сегодня выводит Октябрь и советский строй не из Маркса и Ленина, не из успехов промышленного развития дореволюционной России, а, напротив, из веры в особость русской души, которой якобы по природе чужд рационализм, культ денег и торгашества, которой чужд, как писал Константин Леонтьев, весь «этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы». Кстати, и марксистская идея коммунизма, и идея особой русской цивилизации, особого русского пути имеют много общего хотя бы по форме, по целям. Речь идет и в первом и во втором случае о возможности создания альтернативной Западу системы ценностей, системы мотивации труда и организации жизни. И в первом и во втором случае речь идет о принципиальной возможности создания нового мира, где умрет проза жизни с ее добыванием денег и средств к существованию. Правда, у Маркса альтернатива должна придти на место якобы загнивающей и распадающейся капиталистической, рыночной цивилизации, после нее, взамен ее, а у наших славянофилов речь шла об удержании прошлого, традиции подлинной духовности, о параллельном развитии наряду с «разлагающимся» Западом. Так как лидер КПРФ идет не столько за Марксом и Лениным, сколько за славянофилами, за императивом особой русской души, то и он рассматривает свою задачу реставрации социализма в РФ как проект особой, альтернативной российской цивилизации. У лидеров КПРФ уже нет претензии на победу коммунизма в мировом масштабе, речь идет просто о реставрации социализма, укорененного в особой коллективистской душе русского народа.

И, наверное, после самораспада советской системы нельзя было избежать подобного рецидива коммунистической идеи в облике красного почвенничества, избежать славянофильской интерпретации Октября и социалистического строительства в России, В конце концов, уже в двадцатые по инициативе Троцкого началась почвенническая интерпретация и Октября и личности Ленина как сугубо национального, русского явления. Правда, надо понимать, что славянофильское перерождение КПСС уже исключало и исключает ее трансформацию в современную социал-демократическую партию.

И лично я не вижу никакой политической опасности в нынешней идеологии КПРФ, в ее претензиях возродить снова социализм, возродить в России особую экономику, где не было бы культа частной собственности, «интересов чистогана» и т.д. Нет ничего более противоречащего коллективистским идеалам Геннадия Андреевича, его мечтам об особой русской соборности, чем современные русские. Не могу удержаться и не сказать, что и в старой, дореволюционной крестьянской России жажда собственности и жажда обогащения была велика. Рядом с русской сердечностью всегда стояла русская скаредность. Рискну утверждать, что отродясь не было того особого «русского племени», которое живописал Федор Михайлович Достоевский, и которое от природы якобы инстинктивно «тянет на братство, общину, на согласие». По крайней мере, современник Федора Михайловича Александр Николаевич Энгельгардт в своих письмах из деревни описывал другое русское, крестьянское племя – крайне жесткое, индивидуалистичное, живописал крестьян, которые «в вопросе о собственности самые крайние собственники», и как он писал, «ни один крестьянин не поступится ни одной копеечкой, ни одним клочком сена».

Но, повторяю, я собрал всех вас не для того, чтобы еще один раз поговорить об особой русской душе и особой русской цивилизации. Хотя было бы интересно узнать и, наконец, увидеть эти особые ценности россиян, которых, как нам говорят, отродясь не было у западных арийских народов.

На мой взгляд, более важно понять, почему у нас сегодня, ровно двадцать лет спустя после начала эпохи гласности, после начала демократической и рыночной трансформации России, ширится с каждым днем число поклонников особого русского пути, альтернативного Западу, почему сейчас у нас снова, как и в советское время, появилось пруд пруди специалистов по разоблачению «загнивающего Запада». Ельцин тоже искал особую «русскую идею», но тогда, в начале 90-х прошлого века, все эти поиски воспринимались как чудачество. Но теперь-то многие люди, занимающие командные высоты в СМИ, не просто ищут особую русскую идею, но настаивают на ее существовании, активно внедряют ее в жизнь.

Обращает на себя внимание, что сегодня вся славянофильская и антизападная риторика перехватывается у Зюганова, у оппозиционной КПРФ «кремлевскими политтехнологами». Речь идет о людях, которые до сих пор не проявляли, мягко говоря, особых симпатий ни к российскому почвенничеству, ни к славянофильству. Речь идет о людях, которые всегда позиционировали себя как западники, как сторонники модернизации «старой», «косной» России. Нельзя обойти вниманием тот факт, что на «Открытом форуме», организованном в первый день IX съезда нашей правящей «ЕР» разоблачению современного Запада и пропаганде особой российской, альтернативной цивилизации была посвящена особая секция. Понятно, почему в этой секции нашлось место для Сергея Кургиняна. Он всегда был последователен, всегда был убежден, что рынок и сытость убьют Россию, что мы можем сохраниться как страна только если вернемся в свой особый, небуржуазный, некапиталистический мир. Кургинян всегда был убежден, что модернизация у нас возможна только с помощью коммунизма и большевистскими методами. Понятно и почему в этой секции одну из заглавных ролей играл Александр Дугин. Для него как евразийца Запад со своими ценностями не указ. Но понять, что заставило либерального и респектабельного Вячеслава Глазычева, директора издательства «Европа», утверждать, что нам нельзя и не надо ориентироваться на критерии благосостояния и устроенности жизни, которые предлагает современный Запад, ибо на самом деле сам Запад находится в состоянии распада.

Что за всем этим стоит? Может быть, на самом деле все эти люди были не либералами, а скрытыми ленинцами или троцкистами, а сейчас, когда оказались рядом с властью, решили стать на путь революционизма и «перетряхивания» дряхлеющей буржуазной цивилизации?

Вадим Межуев. Ведущийся ныне спор о всеобщем и особенном в развитии России имеет свою предысторию. Он был начат русскими западниками и славянофилами еще в Х1Х веке, хотя ошибочно считать всех славянофилов приверженцами особого русского пути, во всем отличного от европейского. Следует видеть качественную разницу между ранним славянофильством первой половины XIX века и более поздним славянофильством второй половины XIX века, между славянофильством Хомякова, братьев Киреевских и других и, к примеру, славянофильством Данилевского и Константина Леонтьева. Наследуя сегодня традиции отечественной философской и общественной мысли, надо все же ясно осознавать,  какая разновидность славянофильства сегодня возрождается и набирает силу в нашем общественном сознании. Если ранние славянофилы рассматривали Россию как часть общехристианского, европейского мира, то в силу ряда причин славянофилы более поздней формации не видели между Россией и Европой ничего общего, положив начало русскому этнонационализму и консервативному почвенничеству.

Спор славянофилов с западниками (а в их лице с Европой), начавшийся в первой половине XIX века, был в высшей степени принципиальным спором (спором о принципах), ведущимся в границах общего им христианского мира, но с разных позиций. Каждая из сторон пыталась по-своему ответить на вопрос, как в этих границах люди, не жертвуя своей личной свободой, могут жить в любви и согласии друг с другом, что может стать основой для такого согласия. Свобода для ранних славянофилов – не меньшая ценность, чем для западников, хотя трактуется ими преимущественно в духовно-религиозном смысле. В истории русской мысли славянофилы были первыми, кто сказал, что лежащие в основе европейской цивилизации принципы «отвлеченного разума» недостаточны, даже непригодны для достижения подлинной свободы и основанного на ней общественного порядка. Отсюда не следовало отрицания ими всего западного. Европейская культура не сводится ведь целиком к традиции античного рационализма, но включает в себя и идущую от первых христиан духовную традицию. К ней, по мнению славянофилов, и следует апеллировать в первую очередь при решении проблемы устроения земного мира – решении не теоретическом, а жизненно-практическом. Короче, ранние славянофилы ценили Европу не за то, за что ценили ее западники. У каждого из них была своя Европа. Какую из них следует считать примером и образцом – вот предмет их спора.

Кому в этом споре принадлежала истина? Не будем спешить с ответом, ибо спор этот не завершен до сих пор. Западники (как и все европейские просветители) были во многом правы, отождествив самодержавие с «поголовным рабством», усмотрев путь к свободе в переходе от самодержавия к республике или хотя бы конституционной монархии. Политическая свобода дается человеку все же не Библией, а Конституцией. Однако и славянофилы (подобно немецким романтикам) были недалеки от истины, когда указывали на ограниченность свободы, регламентируемой исключительно абстрактными нормами формального права. Правовое государство, освобождая людей от власти деспотов и тиранов, не освобождает их от власти тех, кто движим в своем поведении корыстным расчетом и частным интересом, кто, делая себя целью, во всех остальных видит только средство (таково, согласно Гегелю, гражданское общество).

Начиная со знаменитой книги Н.Я. Данилевского «Россия и Европа», поздние славянофилы отвергнут, однако, уже не только буржуазную, но вообще всю Европу как чуждый России культурно-исторический тип. Именно так оценил эту книгу Владимир Соловьев, усмотрев в ней «вырождение славянофильства», не отрицавшего при своем зарождении духовной близости России и Европы. Превращение изначально заключенного в учении славянофилов вселенского, общечеловеческого начала в начало исключительно национальное, касающееся только одного народа, а именно русского, русский религиозный историк Г.Флоровский назвал «философским «грехопадением» славянофильства». Можно называть это превращение «вырождением» или «грехопадением» славянофильства, но его суть состояла в переходе от универсальной (этической, прежде всего) перспективы развития России, к перспективе ее национально обособленного существования. Этическое заменяется этническим. Именно отсюда берет начало история русского национализма новейшей формации, который при всех своих внутренних расхождениях и размежеваниях сходится в одном – в нежелании вступать с Европой хоть в какой-то диалог, в отторжении не только ее цивилизации, но и культуры.  В результате русский народ из народа, подобного всем, предстал «высшим народом», первым среди других, единственным носителем божественной мудрости и правды. Мне думается, что сегодня набирает силу именно этот, идущий от Данилевского, вариант славянофильства, отмеченный чертами изоляционизма и этнического национализма.

А. Ципко. Согласен, что сегодня мы имеем дело с рецидивом изоляционистского, националистического славянофильства в духе Данилевского. Об этом свидетельствует и тот факт, что во время упомянутой VIII секции и ведущий, и те, кто поддержал его призыв строить «особый русский мир», ссылались и на Данилевского, и на Константина Леонтьева. Но видит бог! Я не могу поверить, что сотрудники издательства «Европа», сотрудники Фонда «Эффективной политики» всерьез, до глубины души верят в особое цивилизационное превосходство русского народа. Тут что-то не то, тут какая-то игра, какое-то надувательство. До сих пор не могу забыть, как вдруг неожиданно, даже вероломно наши демократы, объединенные сначала вокруг «Московской трибуны», где тон задавали европейские социал-демократы, в конце 80-х взяли на вооружение почвенническую идею «суверенитета России» и сделали ее своим знаменем. Еще в 1987 – 1989 годы наши демократы высмеивали, как они говорили, «бредни» либералов-почвенников, «бредни» Балашова, Кострова, Распутина о суверенитете РСФСР, о выделении России из СССР, а уже с середины 1990 года сделали эти действительно бредовые идеи своим политическим оружием. И, кстати, пришли к власти благодаря действительно бредовой, разрушительной идее «суверенитета» РСФСР.

Но зачем сегодня всем этим активным в 90-е борцам с «империей», с «русским традиционализмом» понадобилась идея особых духовных преимуществ российской цивилизации, я не знаю. Ведь налицо новый «перехват», преследующий какие-то не очень ясные политические цели.

Валерий Соловей. Сначала – коротенькая историческая справка. Идея особой русской цивилизации действительно восходит к славянофилам, но, что любопытно, не только к ним, но, отчасти, и к дискурсу официальной народности. В последнем случае она появилась как реакция на события в  Европе, на динамику, вызванную Великой французской революцией: надо было доказать и показать, что Россия – это нечто иное. Но еще более любопытно, что природа этого иного все равно считалась европейской! И западниками, и официальной народностью Россия рассматривалась именно в европейском контексте. Она понималась ими не как антитеза Европы, а как иная Европа. С точки зрения как официальной народности, так и славянофильства именно Россия  была подлинной Европой, а не та антихристианская, демократическая Европа, которую создала Французской революцией. Из понимания России как подлинной Европы, воплощающей подлинно европейские ценности, отвергнутые богомерзкой французской революцией, вытекала специфическая мессианская задача: повести за собой сбившуюся с истинного пути Европу, повернуть ее на путь истинный.

Что же касается существа дела, то никакая социология – ни позитивистская, ни аналитическая – не обнаруживает в современности особых ценностных конфигураций и культурных моделей, которые были бы присущи исключительно русским. Вердикт не только русских социологов, но и зарубежных, изучавших Россию, таков: нет никакого ценностного разрыва  между русскими и европейскими ценностями.

Различия касаются интерпретаций одних и тех же ценностей и их баланса. Скажем, для современных русских ценность справедливости значит много больше, чем для европейцев. Но объясняется это очень просто: люди хотят того, чего им не хватает. Нашему обществу не хватает справедливости, поэтому оно выносит ее на первый план.

Несравненно более важным, даже ключевым, мне кажется  другой вопрос: почему эти ценности, более или менее близкие европейским, порождают в России иной – неевропейский – тип социальных и политических практик. У меня на сей счет два предположения. Первое: такой тип социальных и политических практик задается сверху вниз. Это вообще социологическая аксиома: общество воспроизводит образцы поведения, которые задаются элитой. Тем самым проблема надуманного, на мой взгляд, ценностного разрыва между Россией и Западом конвертируется во вполне реальную проблему ценностного разрыва между обществом и элитой в России. И тогда это становится проблемой внутрироссийской, а не проблемойотношений России и Запада. Насчет того, почему элита предлагает именно такие образцы поведения, у меня имеется гипотеза, но она настолько экстравагантна, что я не буду сейчас ее воспроизводить.

Безусловно одно: элита будет нагнетать дискурс о России как особой цивилизации, дабы легитимировать сущностно незападные практики и увековечить разрыв между обществом и элитой. Нам будут все чаще говорить: «У нас все хорошо, ребята, а если что и плохо, то такова планида русского народа, такой ему предначертан – историей ли, богом или вынужденными обстоятельствами – особый путь, вот по нему, ребята, и живите». В этом смысле идея особой, альтернативной Западу русской цивилизации нужна для того, чтобы закрепить у нас враждебные обществу, зато очень выгодные элиты социополитические и экономические практики.

Второе предположение насчет причин нарастающей востребованности идей особой русской цивилизации тоже вполне функционалистское. Отношения России и Запада, как ни крути, ухудшаются. Не столь важно, по каким причинам, но ухудшаются. Английская русофобия сегодня по своей интенсивности и накалу превосходит русофобию времен «холодной войны». И здесь идея «особой русской цивилизации» может быть востребована как обоснование определенной внешнеполитической линии.

А. Ципко. Насколько я помню, Валерий Дмитриевич, мы с вами в диалоге о так называемых «новых западниках» уже обсуждали эту «экстравагантную» гипотезу и пришли к выводу, что российские элиты всегда, и в царское время, и в советское, и в демократические времена относились к народу, к простым людям как завоеватели и делали с этим народом все, что им вздумается. Народ у нас всегда объект, и материал, и жертва. Все верно. В модном сейчас понятии «оффшорная аристократия» сокрыт циничный, поработительский принцип отношения элиты к своему народу. Только к тому нашему старому анализу можно добавить, что идея альтернативной цивилизации или особой русской всечеловеческой миссии (или в виде «Москвы третьего Рима», или в виде «СССР – первопроходец социализма») используется каждый раз для того, чтобы соблазнить народ своей особостью, для того, чтобы он сам, добровольно принял свое порабощение.

В. Соловей. Убежден, что на сей раз идеология особой цивилизации не способна сыграть никакой мобилизующей роли. Наше общество мобилизовать сегодня невозможно хотя бы потому, что оно смотрит на образцы поведения элиты и понимает, что элита, которая призывает к мобилизации, сама мобилизоваться не хочет. Да еще вдобавок нет больше железного занавеса, мы открыты миру, миллионы людей побывали за рубежом, и убедить их в том, что они должны ограничить себя, затянуть пояса, не удастся. Если только элита не сможет предложить обществу самочинный образец поведения: она, элита, затягивает пояса и отказывается от роскошного образа жизни, ее дети перестают учиться в западных университетах, она более не хранит деньги в западных банках и не отдыхает на западных курортах.

А. Ципко. Но если это так, а спорить с фактами трудно, то мы сегодня имеем дело с Россией, где элиты в строгом смысле этого слова нет, ибо власть, относящаяся к своему народу как к подданным, как к средству обеспечения своего оффшорного образа жизни, не является элитой. Элита – это прежде всего цвет нации, ощущающий свое родство с ней и выражающая ее интересы. Но, строго говоря, если нет элиты в точном смысле этого слова, то и нет нации, нет государства в европейском смысле этого слова, нет общества. В результате приходишь к выводу, что на самом деле мы были нацией только в экстремальных условиях, в условиях войны с Наполеоном, с гитлеровскими захватчиками.

В. Соловей. В общем-то, ничто не ново под луной, и Россия в этом отношении отнюдь не уникальна. Многие народы сталкивались с аналогичными проблемами. Английская элита  начал XIX века также была очень сильно отчуждена от общества. И обстоятельства ее поставили перед выбором: либо она трансформируется, либо ее сметет массовое движение снизу: чартизм,  «опасные классы», демографический перегрев и прочие прелести индустриальной революции и демографического подъема одновременно. И что же? Британская элита изменилась. А вот российская элита столетие спустя,  в начале XX века, менялась слишком неспешно. Результат всем нам слишком хорошо известен.

Вообще же, как показывает исторический опыт глобальных перемен (я имею в виду не только перемены ХХ или конца ХХ века), новый порядок кристаллизуется и институционализируется вокруг групп харизматических личностей, которые берут на себя ответственность. И в результате начинает преобразовываться все общество, точнее, вокруг этих кристаллов выстраивается новый тип общества. То есть групповой пример, групповая инициатива играет определяющую роль для далеко идущих и глубоких перемен.  К чему я веду? К тому, что перемены возможны, и мы вовсе не запрограммированы на дурную бесконечность.

А. Ципко. Но все же и у нас дистанция между элитой и народом то увеличивалась, то уменьшалась. Мы, все здесь присутствующие, жили в последние два десятилетия советской эпохи и наблюдали определенное сближение советской элиты со своим народом. Эпоха Брежнева характерна единением народа и власти вокруг ценностей быта и радостей простой, нормальной жизни. Но парадокс нашей демократической, так называемой «антитоталитарной» революции состоит в том, что она дала дикий, дичайший отрыв между образом жизни тех, кто наверху, и образом жизни миллионов, барахтающихся в болоте нищеты. Берусь утверждать, что дистанция между «семьей» Ельцина и народом была и есть больше, чем дистанция между монаршей семьей и крестьянской Россией. Как это произошло?

В. Соловей. Это очень интересный вопрос. Я придерживаюсь той точки зрения, что сегодняшнее положение вещей вовсе не было запрограммировано. В данном случае я следую за последним поколением теории революций (есть такое очень интересное направление в макроисторической социологии), которое, анализируя революции, произошедшие в мире за последние 500 лет, пришло к очень важному выводу: революционные результаты непредсказуемы. Другими словами, революция, это своеобразный «черный ящик», где выход не соответствует условиям входа. Входя в революцию, мы не знаем, что получим в результате. Так вот, применительно к нашему разговору этот вывод означает, что мы могли получить другой тип элиты, т.е. нынешний тип элиты не был и не мог быть запрограммирован. Конечно, можно найти массу аргументов в пользу того, что он был запрограммирован, но можно найти не меньше аргументов против.

Разве у нас сейчас была бы не другая элита, победи на президентских выборах 1996 года Геннадий Зюганов? А окажись на его месте не столь трусливый и самовлюбленный человек, как вождь коммунистов, то такая победа была высоко вероятна. Возможность обновления верхушки элиты была также в конце 98-го – начале 99-го годов. Это переменные, которые не поддаются никакому учету. То есть возможность была, нынешний тип элиты не был запрограммирован.

В. Межуев. А я думаю – был.

В. Соловей. Это очень увлекательная интеллектуальная дискуссия, но в данном случае я защищаю не просто личную точку зрения, а основываюсь на выводах целого (и весьма влиятельного) интеллектуального направления, утверждающего, что революционный результат заранее непредвидим.

А. Ципко. Но реально у нас была контрреволюция, была попытка возвращения к тому, что защищали Деникин и Врангель, возвращения к частной собственности, к свободе собраний, свободе совести, свободе передвижения и т.д.

В. Соловей. В строго научном понимании у нас на рубеже 80-х – 90-х годов произошла великая революция, то есть колоссальный слом политической и социоэкономической систем. По своим внутренним последствия это была подлинно великая революция, хотя она и не имела такого глобального измерения, как Великая французская и Октябрьская революции. Естественно, что чем больше масштаб перемен, тем труднее запрограммировать какие-то результаты. Известно только условия входа, но не выхода.

Теперь я перехожу к вопросу об идеологических дискуссиях. На мой взгляд, такие споры, тем более ожесточенные – это привилегия очень узкой группы интеллектуалов. Общество не участвует в этой идеологической дискуссии, поскольку вопросы правоты «красных» или «белых» находятся для него даже не на втором, а на третьем плане. У общества сейчас совершенно иная повестка. По моим  ощущениям и по выкладкам социологов, массовая дискуссия «красных» и «белых», этакая идеологическая гражданская война завершилась в России в конце 90-х годов. В то время стал интенсивно формироваться широкий консенсус, который известный социолог Леонтий Бызов определяет как «неоконсервативный». Вопрос в данном случае не в термине, а в содержании: это консенсус, который одновременно включает в себя ценности либеральные, социальные или левые, патриотические и национальные. Вообще же патриотизм – это не столько ценность, сколько возвращение к культурной и психической норме.

А. Ципко. Я тоже долгое время, по крайней мере, до мартовских президентских выборов 2008 года полагал, что сейчас для народа российского ценности патриотизма, национального достоинства, вера в будущее России превыше всего. Сам в последние восемь лет, в меру своих возможностей защищал ценности так называемого «сознательного патриотизма». Но, оказалось, можно в России выиграть выборы, и в этом случае пример с Д.А. Медведевым является уникальным, не используя слова «патриотизм», «национальные святыни», «поднять Россию с колен», а делая всецело акцент на росте пенсий и пособий военнослужащим, на поддержке малого бизнеса, инновации и т.д. Может быть, нет на самом деле российского народа, который, как мы полагали, превыше всего ставит неоконсервативные ценности, которого в первую очередь волнует позитивная оценка своей страны?

В. Соловей. Здесь, мне кажется, дело вот в чем. В 90-е годы больше 60 % опрошенных (русских и нерусских) говорили, что Россия – самая поганая страна в мире,  в ней стыдно жить, а быть русским – самое похабное. Сейчас люди живут без надрыва, они знают, кто мы, какие мы, знают, что патриотизм – это норма, и для них этого достаточно. В любом случае дискурс Медведева  не антипатриотический,  он просто по определению не может таковым быть. В то же время, судя по психотипу, по манере поведения патриотическая риторика Медведеву не органична, и хорошо, что он ею не пользуется.

Давайте также не забывать, что для общества самая важная повестка нынешних выборов – сохранение статус-кво. Другими словами, сохранение курса на постепенное улучшение жизни. Как бы кто ни критиковал политику последних восьми лет, но есть экономический рост, есть повышение уровня жизни и улучшение социального самочувствия. Другими словами, социальный аспект жизни для общества  сейчас важнее нагнетания патриотической риторики, тем более что, еще раз повторюсь, патриотизм уже стал нормой.

В любом случае есть и будут люди, которые станут поддерживать высокий градус патриотического дискурса – хотя бы потому, что даже сырьевая держава нуждается в защите сырьевого суверенитета. Этим людям надо сохранять свои богатства, в том числе и главное богатство – контроль над Россией. И, выступая на внешней арене от имени России, они просто обязаны будут эксплуатировать патриотические чувства.

А. Ципко. Но все же есть ощущение, что произошедшее во время последних президентских выборов приземление лозунгов и обещаний власти ведет не к сближению с ней, а к росту отчуждения от нее. Люди в массе все же пошли на выборы и проголосовали за человека, которому доверяет Путин, но в то же время явственно почувствовали, что к ним относятся как к плебсу, как к тем, кого можно легко купить обещанием добавить несколько сотен рублей к нищенским пенсиям и пособиям. На самом деле и парламентские и президентские выборы уже утратили в глазах населения смысл как выборы. Они сейчас воспринимают выборы как ритуал, гарантирующий им по крайней мере стабильность. В последние недели я слышу от бывших советских людей, от представителей среднего и старшего поколения слова, которые они произносили уже тридцать лет назад. «Они, власть, сами по себе, а мы, простые люди – сами по себе». Я не знаю, что говорят социологи, но на уровне обыденного сознания несомненно укрепляется отчуждение населения от политической системы. И оно идет по нарастающей. Выборы 91-го года – для народа «наши» выборы, мы решили, выбрали Ельцина, но разочаровались. Выборы 96-го – пошли на выборы, дали сами себя обмануть, но личная причастность к этому процессу все-таки сохранилась. После нынешнего выборного цикла, на мой взгляд, личная причастность и к электоральным процедурам, и к политической системе резко ослабла.

В. Соловей. Александр Сергеевич, вы абсолютно правы, социология фиксирует не просто отчуждение, а разрыв между обществом и властью. Но парадокс в том, что отчуждение общества от власти является условием сохранения этой власти. И она это понимает, по крайней мере в лице наиболее умных своих  представителей. Элита не боится такого разрыва, пока сырьевые сверхдоходы позволяют сохранять статус-кво, поддерживать относительную социальную стабильность. Я, правда, склонен полагать, что этот статус-кво ненадолго, поскольку экзистенциальный кризис – непонимание для чего и зачем жить – охватывает не только мыслящие низы, но и в не меньшей степени характерен для верхов. Ведь когда начинаешь говорить с очень богатыми людьми, то, если разговор был доверителен, спустя какое-то время непременно обнаруживаешь, что их всех гложет глубинный страх, причем причину этого страха они сами не могут ни понять, ни объяснить. Но все его испытывают.

А. Ципко. Тогда можно сказать, что в этой особой  политической структуре, которая была в России всю историю, происходят качественные перемены, и не в лучшую сторону. Раньше элита все же эмоционально, душой была связана со своей страной, хотя народ России был для нее чужим. А теперь – не связь, не любовь к березкам, а мысль, когда и каким образом отсюда бежать к своим семьям и капиталам. И самое интересное. Сейчас больше всего чураются простого народа выходцы из него, те, кто попал в «оффшорную аристократию».

В. Соловей. Ситуация усложняется тем, что хоть плацдармы на Западе и подготовлены, да Запад не готов принимать беглецов.

А. Ципко. Но их капиталы там.

В. Соловей. И что? Их капиталы там в сохранности, пока есть государство здесь. Как только государства не будет, от их денег не останется ничего, как и от их позиций там. Поэтому наша элита  находится в очень сложном положении: всем сердцем она на Западе и ориентируется, конечно же, на западные жизненные стандарты, которые для себя реализовала более чем успешно. Но, тем не менее, на Западе своей она не стала и уже никогда не станет. И это создает почти шизофреническую ситуацию,  для элиты во многом невыносимую. Получается, что она должна держать здесь, в России, ситуацию, дабы спокойно жить на Западе. Если она здесь не удержится, то ей придет конец. И самые умные из нашей элиты это прекрасно понимают. И если обратить внимание на их экономическую стратегию, экономическую стратегию государства вообще, то она сводится к идее обмена стратегическими активами. Если Запад приходит сюда и получает наши сырьевые активы, мы, элита, приходя туда, должны получать там высокотехнологичные активы, и при этом так вписаться в производственные  цепочки, в экономические связи, дабы нас нельзя было из них выбросить. Только в этом случае мы, элита, гарантирует свои позиции на Западе.

Так вот, эта важнейшая для элиты стратегическая задача не решена. Она решила для себя на сегодняшний день следующие задачи: перераспределение собственности; демонтаж советских социальных структур  -здравоохранения, образования и т.д.. Но не решила ключевую задачу  легитимации нажитого – как в глазах российского общества, так и на Западе.

В таких условиях смешно говорить о возрождении связи времен, о поиске базовых ценностей для нескольких поколений. Вообще живая историческая память охватывает лишь три поколения. У нас после Октября 1917 г. сменились четыре-пять поколений. Говоря без обиняков, постсоветское поколение вообще не знает отечественной истории ни в какой из ее трактовок.

В. Межуев. Да, были случаи, когда студенты на государственном экзамене не могли назвать ни одного государственного деятеля советской эпохи.

В. Соловей. Они даже не знают, как СССР расшифровывается, не знают, кто такой Ленин. Вообще у русских в ХХ веке историческая память была очень короткой. Наш исторический горизонт исчерпывался Отечественной войной 1812 года и Куликовской битвой. Всё! В отличие от поляков, значительно лучше знавших свою национальную историю, у русских в ХХ веке ее знание было очень куцым.

В. Межуев. Вы имеете в виду молодое поколение?

В. Соловей. Да, безусловно. Это не относится к гуманитарной интеллигенции, которой еще в советское время удалось отчасти восстановить связь времен.

А. Ципко. Вывод какой: разговор о какой-то особой системе ценностей не имеет под собой почвы, мы живем в рамках европейской системы ценностей, и речь может идти только об особой конфигурации соотношения этих ценностей. Но все дело в том, что на протяжении столетий мы имеем уникальную политическую систему и, соответственно, уникальную политическую практику, уникальный способ соединения элиты с народом, когда элита обладает способностью формировать образ бытия и политической структуры, адекватной своим особым эгоистическим интересам. Поэтому болевая проблема и для прошлой истории, и для нынешней истории – это конструкция взаимоотношения элиты и общества. И если в перспективе консенсус не будет найден, то все погибнем, если найдем, то еще долго будем существовать.

В. Соловей. Если сформулировать афористично, то дилемма следующая: либо элита самотрансформируется под влиянием обстоятельств, внутренних и внешних вызовов (возможна самая разная конфигурация этих факторов), либо она просто будет уничтожена, раздавлена этими обстоятельствами и вызовам, потому что с такой элитой у страны будущего нет.

А. Ципко. И тогда возникает вопрос, который поставил Валерий. Может ли наша элита измениться, осознать губительность своей эгоистической позиции? И второй вопрос: этот наш немой народ может когда-нибудь заставить элиту считаться и со своим достоинством, и со своими интересами?

В. Межуев. Государство в России, как ни парадоксально, никогда не было государством русского народа. Русский народ в своем большинстве, живший и работавший на земле,  не имел прямого отношения ни к его созданию, ни к расширению, никак не участвовал в политической жизни, в процессе выработки и принятия важнейших государственных решений. Государство возникло как бы помимо него, существовало само по себе и исключительно для себя, тогда как народ был для него всего лишь подсобным материалом, из которого тянули подати и рекрутировались солдаты. Барщина и рекрутчина – вот его удел в течение многих поколений. «Государство пухло, народ хирел» – писал Ключевский. Русский народ никогда не был государственником, интересы государства были ему неведомы и непонятны. Государственниками были дворяне, а также вышедшая их них часть интеллигенции, служившая власти. Народ же, выключенный из сферы государственной жизни, проделал в нашей истории совсем другую эволюцию. Живя в деревне, он был связан между собой «кровью и почвой», единством происхождения и места проживания (плюс, конечно, вера). Но и переселившись в массовом порядке в город (как это произошло  при советской власти), он не стал ни буржуа, ни просто свободным гражданином. Как же можно называть людей, живущих в городах, но не являющихся ни тем, ни другим? Как и в Древнем Риме, они образуют собой слой городского плебса с его требованиями «хлеба и зрелищ». С таким человеческим материалом трудно проводить какую-либо модернизацию.

Субъектом модернизации на протяжении всей истории России был не народ, а власть. И потому эта модернизация никогда не доходила до своего логического конца, а часто возвращалась на исходные рубежи. Как только модернизация, проводимая сверху, добиралась до самой власти, всё возвращалось вспять, ибо власть, берущая на себя функцию модернизировать все и вся, вряд ли может модернизировать саму себя.

А. Ципко. Я хочу соединить ваши мысли. Я склоняюсь к точке зрения Вадима в оценке ситуации в России в последние годы. Но все-таки был период, когда народ активно реагировал на складывающуюся политическую ситуацию, испытывал ощущение оскорбленного национального достоинства. Как он вел себя в последние десять лет? Он практически не голосует за либералов и где-то 60-80 процентов электората идет за теми, кто защищает его национальное достоинство. Феномен Путина, его высокие рейтинги – это результат его, путинского, ответа на запрос народа на патриотизм, на возрождение суверенной, достойной России. Но сейчас на наших глазах способность к консолидации и мобилизации населения на патриотической основе резко ослабевает. Трудно поверить в патриотизм элиты, которая на одном полюсе воспроизводит сотни миллиардеров, а на другом – тридцать процентов бедных.

В. Межуев. Не следует путать стихийный протест любого народа, вызванный допущенной по отношению к нему несправедливостью, с существованием гражданского общества. Наступите человеку на больную мозоль, и он даст вам сдачу. Вполне естественная реакция. Но это еще не гражданское общество. Оно начинается с борьбы за свои не только личные,  кровные, но и общественные интересы, предполагает политическую активность людей, прямо не совпадающую с их личной корыстью. Какая личная корысть у движения зеленых, правозащитников, «комитета солдатских матерей» и пр.? К сожалению, их пока у нас меньшинство. Гражданское общество превращает человека в политика, пусть и непрофессионального, делает отношение к государству его личным делом (подобно тому, как Реформация сделала отношение человека к Богу личным делом каждого). Гражданин – это политик, но не получающий за это деньги, работающий, так сказать, на бесплатной основе. Когда таких людей будет большинство, можно говорить о появлении гражданского общества.

А. Ципко. Но у русских появляются богатые люди, а они все равно в массе – плебс. Чем это объяснить?

В. Межуев. Как ни парадоксально, демократия, означающая по смыслу власть народа,  является первоначально лозунгом не самого народа (тем более земледельческого), а тех, для кого ценность личной свободы превышает все другие ценности, в том числе и ценности кровного родства. Если обратиться к европейской истории, можно увидеть, что лозунги народовластия выдвигаются, как правило, представителями привилегированных и даже аристократических слоев общества. Кем были Мирабо, Дантон, Робеспьер – вожди Французской буржуазно-демократической революции? Уж никак не крестьяне и не выходцы из городской бедноты. И в России эти лозунги провозглашались не крестьянами, а представителями дворянской интеллигенции. Именно они дали начало и либеральному, и социал-демократическому движению в России. Почему? Да потому, что у них был хоть какой-то опыт личной свободы и экономической независимости от государства. Народная масса, не имеющая опыта жизни в свободе, даже будучи вовлечена в революционный процесс, никогда не приведет к состоянию свободы, не станет носителем подлинно демократических ценностей.  Вот почему большинство революций начинались  с лозунга «Свобода!», а заканчивались террором. И наша революция была в основном крестьянской, хотя и возглавлялась людьми, вышедшими из сословия дворян и интеллигенции. Рядовые же ее участники не имели за своими плечами никакого опыта частной и свободной жизни, что и привело, в конечном счете, к государственному насилию и тиранической власти, пусть и под другим идеологическим прикрытием. В России так и не сложилась элита, способная возглавить и довести до конца демократические реформы. Экономические реформаторы 90-х гг. прошлого века – никакие не либералы и не демократы. По существу они насаждали рынок и частную собственность большевистскими методами.

В. Соловей. Но есть значительный потенциал демократической самоорганизации, он колоссален. Но как только что-то начинает возникать снизу, прорастать, тут же власть начинает все сворачивать. Дайте три-четыре года, и все появится само собой. Этот потенциал был на рубеже 80-х – 90-х годов.

Андрей Рябов. Я подойду ко всем дискутируемым вопросам с несколько более близкого мне конца, с плоскости социально-политического анализа, но, разумеется, не обращенного на текущий политический процесс.

Начнем с того, что я абсолютно разделяю то, что сказал Валерий касательно ценностей. Действительно, многочисленные исследования и самое последнее – Института социологии, очень широко известное, превращенное в огромную книжку на 700 – 800 страниц, под руководством Горшкова, которое достаточно убедительно показало, что никаких серьезных отклонений российской системы ценностей от европейской не существует. Будь то ценности семьи, частной жизни, комфортности социального существования и социального бытия – практически все одно и то же. Есть некие девиации касательно большей роли социальной справедливости или правового порядка, но в целом все одно и то же. Что же тогда существует? На мой взгляд, было бы неверно этот разрыв между общими ценностями и разными социально-политическими практиками стараться объяснить и найти в самой системе ценностей. Между ними лежит некий другой слой политических установок, политических представлений, которые формируются под влиянием целого ряда факторов – историко-культурных особенностей, реакции на те или иные события и т.д. Но вот здесь совершенно очевидно: у нас с Западом различная история. И эти различия – не продукт последнего времени, они формировались где-то в глубине веков.

Но есть, на мой взгляд, еще более интересный срез. Мы исходим из того, что, да, исследования показывают, что ценности сблизились, сблизились политические ценности. Все-таки на уровень начала посткоммунистической революции или посткоммунистической трансформации (более нейтральный термин) ценностные различия, по крайней мере на уровне политических ценностей, были существенными. И, на мой взгляд, это очень хорошо иллюстрируется в сравнении России со странами Восточной Европы. В Восточной Европе – в Польше, в Венгрии, в Чехословакии – представления или система, некий политический идеал будущего в общем и целом сформировался на волне мощных антикоммунистических выступлений 50-х – 60-х годов. В Венгрии революция 56-го года, народное восстание или как угодно; ряд антикоммунистических выступлений в Польше 68-го – 70-го – 80-го года; в Чехословакии, безусловно, Пражская весна со всеми ее идеологическими оттенками. По крайней мере, политический идеал – куда, зачем и как нужно плыть – был уже сформирован до начала «бархатных» революций. Почему они оказались «бархатными»? Они фактически ликвидировали систему политических институтов той системы. А все остальное уже было готово: был готов общенациональный консенсус по поводу того, куда двигаться; была элита и т.д. Все это выросло изнутри, поэтому революции были «бархатными», за исключением Румынии, но это – особый случай.

Что произошло в России? На момент объявления Горбачевым перестройки все-таки эти демократические представления были уделом достаточно узко сегментированного слоя. Я вовсе не отождествляю этот слой с кругами интеллектуалов, диссидентов и т.д., но все-таки, как представление, они были присущи, углублены, укоренены лишь в определенной части городского населения. Для большей части населения страны революция Горбачева носила совершенно иной характер. Это была в первую очередь формационная революция. Советская система, ее легитимность в данном случае базировалась не только на административном аппарате, принуждении и т.д., но и  достаточно долго существовавшем мифе об ее большей социальной эффективности. Что делает Горбачев? Он перемещает этого самого человека, показывает этот мир с другой стороны (вспомним появившиеся «Взгляд», «До и после полуночи» Молчанова и т.д.), и этот афро-американец оказывается покупателем современного супермаркета, с огромной тележкой, наполненной неизвестно какими продуктами. И здесь происходит слом старой легитимности старой системы: она нелегитимна, за ней больше ничего нет, кроме стремления части прежней элиты удержать свои позиции. Но происходит ли при этом ценностная революция? Конечно, нет.

Я помню данные опроса 96-го года. Что они показывают? Прежде всего свобода в средневековом понимании этого слова, как свобода  от, когда 68 % считали, что свобода – это делать, что хочу. Правовое измерение – 10-12 %. Откуда корни появления всех этих финансовых пирамид? Из абсолютно нерационального представления о рынке как механизме: я лично принимаю решение, но ответственность несет кто-то другой, т.е. разорванность связи между личным выбором и личной ответственностью за этот выбор. Понимание политической демократии как возможности напрямую выбрать начальника государства. Это что? Это никакой не цезаризм, это никакая не византийская традиция, это средневековый русский культурный андеграунд, альтернативная русская средневековая политическая культура, культура русских казацких общин, гулящих людей: мы выбираем себе атамана-начальника, а уж он володеет нами во всем.

Потом происходит несомненная рационализация. Но она, как я предполагаю, где-то застряла, т.е. момент фиксации произошел, после чего эта архаика, которая сопровождала первые попытки рационализации, стала активно пробуждаться, возникать вместе с отказом от этих демократических представлений. Отсюда и актуализация идеи особой русской альтернативной цивилизации.  Я думаю, что общее объяснение, которое затрагивает и так называемые элиты, и массовые общественные слои – это реакция на неудачную модернизацию. Строго говоря, наверное и в XIX веке так можно было поставить: Европа модернизировалась быстро, сложно, а Россия застыла, особенно в николаевскую эпоху, не было движения. И отсюда возникает первое стремление: мы – Европа, но другая. Я вспоминаю недавнее, как обычно, очень пафосное выступление Натальи Нарочницкой, которая, может быть, не осознавая свои слова, тем не менее их произнесла: «Я за Европу Шиллера, Гете, но мне не нравится Европа сексуальных меньшинств». Но другой-то Европы нету, той, классической, романтической Европы Шиллера не существует, а существует Европа меньшинств в широком смысле.

А. Ципко. Ну, существует и та и другая.

А. Рябов. Но, тем не менее, вернуть ту нельзя. Давайте попробуем в противовес этой Европе сформируем какую-то свою, другую, Европу истинных ценностей, не деформированных какими-то поздними влияниями. Отсюда – мы и вы одинаково демократия, но мы – суверенная, т.е. особая. У нас могут быть особые политические институты, особые политические конструкции, особые правила игры, особая нормативистика и масса другого.

А. Ципко. Мне думается, что все же есть качественная разница между теми идейными мотивами, которые стояли за конструкцией суверенной демократии, по крайней мере в той форме, как они изложены в статье Владислава Суркова «Национализация будущего», и теми идейными и политическими понятиями, которые стоят за разговорами о России как особой цивилизации. Я могу доказать, что статья Суркова на самом деле является пересказом основных идей либерального консерватизма Петра Струве. У Суркова все эти идеи актуализированы печальным опытом начала 90-х, сама идея суверенной демократии является прежде всего реакцией на утраты начала 90-х, на унижения заискивающей и оправдывающейся России. Идея Струве была проста. Да, мы, Россия – часть западной цивилизации, да, нам нужны права и свободы личности, но надо понимать, что Россия имеет смысл только как держава, сильное государство, а потому надо уметь соединять заботу о демократии, о свободе личности с заботой об укреплении российской государственности, надо связать строительство демократии со строительством сильной России. Кстати, Сурков повторяет Струве и тогда, когда говорит, что нельзя «ломать людей через колено» во имя сильного государства, что жизнь, благосостояние людей является самоценностью. Тут нет идеи альтернативной цивилизации, нет выхода за рамки европейских ценностей. А идея альтернативной цивилизации предполагает разрыв с Западом и с его системой ценностей.

А. Рябов. Я думаю, что на самом деле здесь вот какая причина: это не случайный перелом, и его трудно объяснить факторами сугубо социологическими. Эта идентификация через истинную европейскость по большому счету определяла тот же самый и милюковский империализм, вообще весь российский империализм. Почему, раз мы носители вселенскости, не имеем права? Мы право имеем, поскольку мы носители истинной вселенскости. И советский мессианизм на этом строился. Все народы мира придут к единой республике советов. При всех сталинских попытках добавить туда русского национализма основа оставалась такой. Я думаю, что этот поворот обеспечен постепенно приходящим осознанием, что современная Россия, пытаясь взять на себя такую миссию, реально этой вселенскости предложить не может. Вселенскость другая, а альтернативную предложить нельзя, нет этой идеологии. Можно предложить дешевый газ, нефть, купить близлежащих вождей, а реально выдвинуть что-то сложно.

А. Ципко. На мой взгляд, в милюковском великодержавии не было никакого идеалистического мессианизма, а элементарная забота о геополитических интересах России. И Павел Милюков, и Петр Струве настаивали на усилении позиций России в Причерноморье. Они связывали будущее России с промышленным и торговым развитием Новороссии. А новые либералы вытолкнули Украину и Россию из русского мира. Не брала на себя и современная Россия никакой идеологической миссии. По крайней мере, до последнего времени никто из кремлевских идеологов не придумывал никакого вселенского проекта. На самом деле, о чем мы уже говорили в начале КС, речь идет просто о новом пораженчестве нашей элиты. В начале 90-х это пораженчество заключалось в том, что мы сдавали суверенитет и территории якобы во имя демократии и возможного роста благосостояния. А сейчас ситуация хуже. Сейчас пораженчество состоит в том, как уже говорил Валерий Соловей, что мы хлеба и западного комфорта не можем дать людям и пытаемся с помощью различного рода идеологических уловок вывести оценку нашей жизни из европейской системы координат. К счастью, сам Владимир Путин все время говорит, что нам надо сделать Россию «удобной для жизни».

А. Рябов. На самом деле в современном мире можно найти такие изоляционистские режимы, более того, они эффективны. Мне немножко удалось посмотреть на бирманскую хунту – удивительно эффективный механизм. Но люди, которые там сидят, прекрасно осознают, что это может существовать в условиях полузакрытого государства, специально аграрного, там нет компьютеров, там нет глобального телевидения, т.е. люди прекрасно понимают условия игры, в которых этот режим можно сохранить. А как это можно сохранить в условиях глобальных сетей, глобальных экономических интересов, встроенности России в мировую финансовую систему – это вопрос.

В. Соловей. То, что ты говоришь, очень интересно, логично и убедительно. Но давай представим, что цены на нефть в начале этого десятилетия не растут, остаются прежними. Тебе не кажется, что наша элита, наша политическая система сейчас были бы несравненно более демократическими? Вот только одна переменная.

А. Рябов. Я не уверен. Мне кажется, что сегодняшняя система в силу такого переходного характера вроде как и не демократия, но и не авторитаризм в чистом виде. Она создает чрезвычайно широкое поле для возникновения новых запросов. А в условиях, когда народ находится в значительной степени в состоянии плебса, то ему гораздо легче перейти от такого виртуального, я бы сказал, во многом имитационного путинского популизма к настоящему, авторитарному на уровне запроса, сформулировать более жесткий запрос, поскольку тот режим был не совсем народный, не совсем заботился о настоящей справедливости. Демократический запрос вовсе не вытекает из кризиса. Это возможно было в конце 80-х годов.

В. Соловей. А тебе не кажется, что в этом случае политическая система должна была бы несравненно более чутко реагировать на массовый запрос? Она не могла бы окуклиться, она вынуждена была бы сохранять конкуренцию, потому что нуждалась бы в обратной связи.

А. Рябов. Я все же ищу корни проблемы, всех этих изоляционистских идей в частичной интеграции нашей элиты с Западом. Эта интеграция может быть капиталов, личных связей, элитного потребления и т.д. Но с точки зрения правил игры, «своими», как сказал Валера, мы не стали. И эта двойственность является одним из источников, питающих такого рода идеологию. Что это за идеология? Она на самом деле простая и базируется на нескольких социальных принципах. Первый: модернизацию мы провести не можем, и это является элементарным пораженчеством. Иное дело, что они после этого могут дать достаточно длинный перечень объяснений, что это страна такая, народ не тот попался, как в свое время говорил Пилсудский: «Надо же такому великому человеку родиться в такой идиотской стране». Поэтому, если не получится, то отсюда жесткая установка: надо обосновать особость. Но, с другой стороны, все-таки одной ногой они там. Что это означает? В том числе и двойственность самой идеологии, идеологии для общества, для внутреннего потребления, и идеологии для самих себя, где матерые государственники, патриоты, ненавистники Запада безумно любят посещать Испанию, уж не говоря о городе Лондоне с его изысками и соблазнами. Т.е. это создает внутренне противоречивый, синкретичный по своей сути, какой-то идеологический срез. С одной стороны мы признаем, что мы здесь ничего не можем, по большому счету презираем эту страну, потому что с ней ничего нельзя сделать, можно только продвигать ее за счет этого бренда «особости», а, с другой стороны, это явное внутреннее подобострастие перед западной цивилизацией, скрытое, выраженное на фоне этого демонстративного препотребления. Вот куда уходит вся вселенскость – мы потреблять можем не хуже, мы можем скупать недвижимость в самых престижных районах мировых столиц. Она трансформируется в совершенно несоциальные модели поведения.

А. Ципко. Можно сказать, что нынешние адепты особой русской цивилизации куда более циничны, чем вожди Октября. Последние тоже разбирались в «буржуазных» коньяках и винах, и никто из них и не думал отказываться от благ буржуазного образа жизни. Но все же они, наши вожди большевизма, как марксисты, верили в возможность построения коммунизма, в возможность прорыва в принципиально иной мир, иную цивилизацию. Но сейчас, среди новых адептов особого русского пути сплошные пиар-технологи, попросту шарлатаны, сегодня на самом деле лозунг «особых русских ценностей» сродни нацистскому лозунгу «Каждому свое», который висел на воротах Бухенвальда. Сегодня особая русская цивилизация – это миллионы людей, продолжающих жить в советских бараках и не имеющие никаких шансов благоустроить свою жизнь.

А. Рябов. Да. С одной стороны, идея особой российской цивилизации, с другой – вселенский разрыв Куршавеля. Вселенскость не умирает, она трансформируется в асоциальные типы поведения, в Куршавели, если угодно. А люди более продвинутые, которые понимают, что поскольку это промежуточная форма, то она неустойчива, и предлагают идею локальной цивилизации. Что нужно разрывать это совсем, потому что эта двойственность нас угробит, потому что, когда придут настоящие популисты и скажут: а вы где жили? Там? А вы что потребляли? А где у вас бороды, где у вас признаки патриотизма?

Что мне кажется здесь еще очень опасно. К сожалению, эти локальные цивилизационные устремления, как и прочие формы извращенной вселенскости, они апеллируют к уходящим формам. Тот же самый Кургинян – это форма восточных 80-х годов, т.е. уходящая реальность. Китай, становящийся глобальной державой, начинает понимать, что глобальный мир нужно входить с какими-то глобальными проектами. Нельзя быть более серединной империей – «семь углов мира под одной крышей» – надо что-то предложить, потому что это только наше, национальное.

Ну и самый последний вывод. Мне кажется, что без какой-то кардинальной эволюции элит, сознания, политических представлений, рационализации этих представлений, не обойтись. Я далек от советского тезиса о новом человеке, пусть это будут обычные люди, со всеми слабостями, но которые понимают рационально необходимость существования в каких-то институтах и необходимость каких-то горизонтальных связей в обществе.

А. Ципко. Все верно. Но для того, чтобы из нынешней России начало прорастать общество, чтобы появились какие-либо гражданские институты, горизонтальные связи, какая-либо реальная консолидация населения вокруг власти, необходимо не только движение сверху вниз, не только стремление элиты благоустроить жизнь «туземцев», но и желание самих масс жить в другом, более достойном обществе, чтобы появились какие-либо зачатки самоорганизации снизу. Во всех нынешних проектах по благоустройству российской жизни не учитывается то, о чем говорил Андрей Рябов, не учитывается, что произошедшие формационные перемены были спущены сверху, что в массе люди не участвовали в освобождении страны от коммунистической системы и не были готовы к этим переменам. Польша, к примеру, так и не приняла советскую модель социализма, а потому все сорок лет социалистического строительства ожидала освобождения от «передового общественного строя». Хотя, когда свобода пришла, ни польский хлоп, ни  польский работничий не был готов к жизни в условиях рыночной экономики. А у нас, напротив, уже никто не ждал другой жизни. Наш народ не был и уже не мог быть субъектом перемен. Никто никогда у нас не исследует реальные морально-психологические последствия коммунистической переделки человека, не исследует того человека, который остался на выходе из советской истории. Рискну утверждать, что постсоветский человек в массе (за исключением разве что части интеллигенции, которая и была субъектом перемен) был еще более инертен, еще более апатичен и безразличен, чем российский крестьянин и особенно российский рабочий 1917 года. Как выясняется, само по себе образование без свободы, без реальной ответственности за свою жизнь, за свою страну не дает ни самостоятельности мысли, ни гражданской активности. Не буду сейчас говорить о лучших позитивных чертах русского народа. Достоинств у русского народа много. Но надо видеть правду, и об этом говорили и Валерий Соловей, и Вадим Межуев, что никогда на самом деле народ российский не был субъектом перемен, что в 1917 году он просто пошел за большевиками, пошел не за «идеалами», а за обещанным черным переделом, за шансом сохранить жизнь и не умереть в окопах, пошел, чтобы удовлетворить желание расправиться с обидчиками.

Интересно, что обычно российские мыслители говорят правду о своем народе уже вслед за произошедшими революционными катастрофами. Но лучше позже, чем никогда. И Николай Бердяев, и Семен Франк, и Иван Ильин в двадцатые и позже писали, что большевики могли победить только с помощью народа, «у которого нет инстинкта национального самосохранения», народа «наивного и доверчивого», с «буйным авантюризмом», лишенного чувства реальности и меры, народа-максималиста, на самом деле лишенного патриотизма, трезвости и т.д.

Но и сейчас все те, кто способен видеть, может сказать, что 1991 год был повторением 1917 года, что российский, советский, самый образованный в мире народ разгромил свою страну, отказался не столько от «империи», сколько от результатов своей победы во Второй мировой войне только во имя того, чтобы не кормить больше «хохлов», «прибалтов», чтобы самому стать хозяином тюменских вышек. Тогда, в 1991 году, говорили, что «народ устал от империи», хочет сбросить со своих плеч «лишние территории». Но на самом деле так называемый «имперский проект» никогда не был проектом самого народа российского.

И здесь встает страшный вопрос, к которому подводит наш анализ. Хорошо. Идея особой русской, альтернативной цивилизации является признаком пораженчества нашей новой элиты, ее неспособностью, более того, нежеланием что-то сделать для своих «туземцев». Но хочет ли сам народ российский в массе изменить свою жизнь, изменить свою политическую систему, хочет ли он достойной жизни. Может быть он рад тому, что его обманывают, что он, со своим убогим бытом, скромным достатком все же якобы стоит выше современного буржуазного обывателя? Может быть, он вообще устал, боится что-то менять?

В. Межуев. Дореволюционная Россия в плане экономики, социальных отношений, государственного управления была достаточно отсталой страной. Недостаток цивилизационного развития компенсировался в ней (как и в Германии первой половины Х1Х века) колоссальной интенсивностью культурного творчества. Созданная в России культура – не только искусство, литература, но и философия – навсегда останется в мировой истории. Историческая уникальность России, ее самобытность ни в чем не проявилась так ярко, как именно в ее культуре, которую многие, следуя англосаксонской традиции, склонны отождествлять с цивилизацией. Подобное отождествление применительно к России можно, однако, поставить и под сомнение.  Если в плане цивилизации Россия со времен Петра двигалась все же по пути, типологически сходному с западным (хотя с отставанием и известными издержками), то в плане духовном, особенно в литературе и искусстве, она демонстрировала успехи и достижения, не только сравнимые с западноевропейскими, но и в чем-то превосходящие их. Именно в Германии, а за ней и в России родилась традиция различения цивилизации и культуры, равно как и  критика сложившейся в Европе циви­лизации с позиции культуры. Следует внимательно прислушаться к этой теме, не списывая ее только на отсталость страны. Критика цивилизации — не просто консервативная реакция на ее наступление (хотя  и она имела место), но симптом новых проблем и противоречий, которые западная цивилизация несет с собой. В зафиксированном всей европейской мыслью  конфликте между буржуазной цивилизацией и культурой Россия в лице своих мыслителей и художников встала на сторону культуры, что правильнее все же понимать не как отрицание ими цивилизации, а как стремление перевести ее развитие в новое русло – более открытое к ценностям культуры.

В глазах русских мыслителей и художников судьба культуры – главный критерий при оценке любой цивилиза­ции, в том числе и западной. Только цивилизация, способствующая расцвету культуры, признавалась ими в своем праве на существование. Никто из них не был против высокого достатка и материального благополучия, против гражданских прав и  свобод, но не когда они достигаются за счет культуры.

В таком понимании цивилизация — вовсе не благо, если лишена одухотворяющей силы культуры. Цивилизация — «тело» культуры, тогда как культура — «душа» цивилизации. Бездуш­ное и бездуховное тело столь же безжизненно, как и бестелесная душа. Возможные пути преодоления разрыва между цивилизацией и культурой и стал главным поиском русской мысли. Тот факт, что этот поиск не привел пока к желаемому результату, не воплотился в реальность, не означает, что его можно вообще не принимать в расчет. Отказ от него равносилен отказу России от себя, от своей культуры, превращает ее в пространство, открытое для любого экспериментирования над собой.

Под культурой я понимаю не просто обычаи и традиции старины, патриархальный уклад жизни русского народа, отличающий его от других народов, а именно свойственный русскому национальному гению поиск универсальной идеи, способной объединить народы мира. В русской национальной культуре эта идея нашла наиболее адекватное воплощение. Возможно, она более утопична, чем европейская, но в любом случае не менее универсальна, хотя трактует эту универсальность на свой особый лад. Мы не всегда обнаружим ее в речах и действиях политиков, она, возможно, не является обязательной нормой жизни для большинства русских людей, вообще далеких от всяких идей, но ее присутствие явно ощутимо в высших проявлениях русского духа. Универсализму западного типа с его экономическим и правовым рационализмом она противостоит как духовно-нравственный, культурный универсализм. Обе идеи – европейская и русская – не отрицают, а в чем-то, видимо, дополняют друг друга в своем видении будущего.

Об этом и следует вести  разговор в первую очередь. Не о том, что разделяет нас с Западом и остальным миром, а что объединяет. Только сознавая свою прямую причастность не только к собственной, но и общечеловеческой судьбе, к судьбе мировой цивилизации, долженствующей стать универсальной для всех народов мира, Россия может сохранить себя в качестве самостоятельного субъекта истории.

А. Ципко. Согласен. Нужна универсальная идея. Но только не старая или новая идея. Оставим утопии КПРФ. Сердцем великой русской культуры являлась не утопия, а духовность, религиозная свобода любви. Духовность, самообладание, самоограничение, жертвенность – это не утопия, а реальная работа души, развитого в духовном отношении человека. Надо культивировать не утопии, а духовность, совесть, сострадание, потребность добра, все то, на чем держалась и держится христианская цивилизация.

Надо понимать, что утопии в любом варианте – и марксистском, и славянофильском – на самом деле ведут к духовной деградации, они выводят жизнь и поступки людей из-под контроля моральных, более того, гуманистических ценностей. Самое страшное во всех утопиях, и марксистская не является исключением, – культ единообразия, стремление свести сложное к простому. Нельзя не видеть, что большевистская утопия равенства и единообразия убила красоту жизни. Советская архитектура бедна и мертва. Советский государственный атеизм убил, задавил интерес к работе души, закрыл для людей огромную сферу духовных исканий и открытий.

Большевизм нес с собой варварство. Вместо «не убий» он говорил, что нравственно все, что служит победе пролетариата. Вместо духа и буквы закона он провозгласил «революционную законность», право самосуда, право убивать без суда и следствия. Вместо права на собственность, права на поле, орошенное твоим потом, он принес идею экспроприации, право на захват чужой собственности, воровское право. Вместо веры в бога, чувства христианской любви к ближнему он принес ненависть к другим классам, языческое поклонение вождям. По всем линиям большевизм был не просто катастрофой, но прорывом в прошлое, во времена дикости и насилия, уничижения человеческого достоинства.

Поэтому при всех соблазнах новой русской утопии, при всех соблазнах идеи особого, альтернативного русского пути надо говорить правду, надо говорить, что негативное отношение к христианской западной цивилизации, к западным ценностям на самом деле является варварством. Пора перестать обманывать себя очередными утопиями. Иначе – новая, последняя катастрофа.

Comments are closed.