Каков на самом деле русский человек?

Рубрика: "КРУГЛЫЙ СТОЛ ВЕДЕТ ДОКТОР ФИЛОСОФСКИХ НАУК АЛЕКСАНДР ЦИПКО", автор: Александр Ципко, 18-01-2010

Круглый стол по итогам XI Всемирного Русского Народного Собора

14 марта 2007 года

В работе круглого стола приняли участие: Александр Горянин, Валерий Соловей.

А. Ципко. Предмет нашего сегодняшнего разговора был сформулирован владыкой Кириллом на XI Всемирном Русском Народном Соборе. В сущности, вопрос был поставлен ребром. Или мы приведем свои представления о православии и православном русском человеке в соответствие с задачами модернизации современной России, или нам нет места в современной цивилизации. По крайней мере, как подчеркивает во всех своих последних публичных выступлениях владыка Кирилл, «нет совершенно особого (русского) пути экономической модернизации». Нет никаких других инструментов модернизации экономики, кроме инструментов рынка, частной собственности, банков, частной инициативы, акционерного капитала, ипотеки и т.д.

И отсюда задача, которую ставит время. Показать, что в русском человеке есть все необходимое для того, чтобы стать вровень с вызовами времени, чтобы не уйти в свое особое культурное гетто, ожидая своей особой полной и окончательной гибели. Модернизация, как говорил владыка Кирилл – это не только экономический императив, задача преодоления нищеты, но и нравственный – задача укрепления веры в самих себя.

Свою часть работы, как богослов, владыка Кирилл сделал. Он показал, что  православие не только не противоречит рачительному, рациональному ведению хозяйства, что православие не является врагом богатства, но и то, что оно, напротив, предполагает заботу о благах мира сего, поощряет поступательное развитие.

Владыка открыто выступил против тех «громких голосов, которые говорят, что традиционная культура России не способна стимулировать усилия людей в этом направлении. «Некоторые думают, – говорил владыка, – что само по себе богатство и процесс его создания отвергаются православием как грех и недостойное занятие. Поэтому якобы с православной точки зрения не нужно никакого экономического развития. При этом делаются ссылки на аскетическую традицию православия и его сосредоточенность на духовном мире».

Но надо знать, говорил Кирилл, что «в христианстве нет осуждения богатства, но есть осуждение привязанности к богатству». Надо знать, что «человек, трудящийся и умножающий богатство, делает дело Божье». Надо знать, что «человек в заботах по обустройству своего дома и страны, уподобляется Богу, заботящемуся о мире и человеке».

Но как выясняется, в рамках православия легче выявить правду о месте богатства и экономического успеха в жизни человека, чем в рамках нашей патриотической, политической публицистики. Все дело в том, что, соответственно образу православия как религии аскетизма и нестяжательства, сформировался и через века, от славянофилов до Геннадия Зюганова, прошел образ особого русского народа, которому чужд и западный рационализм и западный индивидуальный крепкий быт, который своей особой «соборностью», особым душевным складом отрицает все, что необходимо для экономического развития, отрицает «чувство личности», стремление к личному успеху, отрицает рационализм, привязанность к благам мира сего. В нашей патриотической, русофильской публицистике по сей день духовность противопоставляется богатству и сытости, аскетизм, жизнь и труд во имя «великой цели» , мобилизационная экономика изображаются как норма бытия исконного русского человека.

Парадокс состоит в том, что сегодня и новые западники и новые славянофилы, при всей своей враждебности и ненависти друг к другу, исповедуют одну и ту же философию русскости, одними и теми же красками рисуют так называемый «русский архетип». Сюда относят и аскетизм, и коллективизм, преобладание соборного начала над индивидуализмом, и якобы врожденное отвращение к «частной собственности», к личному успеху и, самое главное, к рационализму. Короче, в России никогда «никакого индивидуализма не было».

Разница между новыми западниками и новыми славянофилами, как вы знаете, состоит только в том, что они по-разному оценивают этот особый, так называемый русский архетип. Либералы, западники призывают к коренной переделке «русского архетипа», призывают покончить с народом «коллективистом», «нестяжателем». Новые славянофилы, напротив, призывают приспособить наш хозяйственный и социальный строй к особой природе русского человека.

В.Соловей. Сейчас, Александр Сергеевич, Вы сделали очень важное и, на мой взгляд, справедливое утверждение: славянофилы и западники имеют важный общий багаж – искаженное представление о прошлом и настоящем состоянии русского народа. Самое главное, что данное искаженное представление любовно и тщательно культивируется обеими сторонами, ибо если они лишатся этой  базовой предпосылки своих мировоззрений, своих идеологий, то эти идеологии и мировоззрения просто рассыпятся.

А. Ципко. И необходимо признать, что за этим образом особого русского народа стоит устойчивая культурная традиция. За утверждением Геннадия Зюганова, что «мы – народ-идеалист, народ-мечтатель, что зачастую мы руководствуемся в своей практической деятельности не доводами рассудка, соображениями выгоды или трезвого расчета, а сердечными порывами невероятной силы», стоят и славянофилы, и Герцен, и Достоевский.

А. Горянин. Уже Фридрих Энгельс с издевкой писал, что помещик Герцен узнал о существовании «главного русского достоинства общины» от немцев.

А. Ципко. Уже Хомяков настаивает на том, что «англичане, французы, немцы не имеют ничего хорошего за собой», ибо их западная цивилизация «обратилась к рационализму», и тем самым «утратила чистоту», отдала себя во власть «сил вещественных и умственных». Если верить Хомякову, то и силы «вещественные» и «силы умственные», и «история», и «законы», и «слова», и «искусство», и «поэзия» враждебны и духу христианскому и русской православной цивилизации.

И даже у глубокого Бердяева мы находим тот же образ русского народа, якобы по природе своей чуждого «сил вещественных», чуждого привязанностям к миру сему. «В русском народе, – писал он в своей работе «Душа России», – поистине есть свобода духа, которая дается лишь тому, кто не слишком поглощен жаждой земной прибыли и земного благоустройства». Русский народ, писал Бердяев, странник, он «с большой легкостью преодолевает всякую буржуазность, уходит от всякого быта, от всякой нормированной жизни. Он ходит по земле, но стихия его воздушная, он не врос в землю, в нем нет приземистости».

Конечно, лестно принадлежать к особому народу, особому арийскому племени, которое превыше всего ставит духовность, которое чуждо всему приземленному, суетному. Но незадача состоит в том, что этот красивый миф очень часто лежал в основе грязного дела, вел к оправданию той нищеты, неустроенности, которая сейчас уже обернулась тотальной деградацией значительной части населения. В советское время многие литераторы, считающие себя патриотами, утверждали, что без «голодухи-то повальной», «без всяких там страданий» наш народ не «будет глубок духом», что лучше «голодуха повальная», чем «буржуазность».

И самое поразительное, что и сейчас, в XXI веке, когда национальная церковь призывает покончить и с бедностью, и с нашей русской идеологией бедности, новое, молодое поколение русских консерваторов снова призывает нас к бедности, снова призывает русского человека «не врастать в землю», не заниматься задачами земного благоустройства. Авторы «Русской доктрины», представленной на суд общественности (обратите внимание, презентация доктрины проходила в гостинице «Golden Palace» на Корфу) в октябре 2005 года, в разделе «Образ России для нации и мира», снова утверждают, что вся беда наша от соблазнов сытости, от того, что Хрущев перевел русского человека из бараков в пятиэтажки, что комфорт для русского человека опасен, ибо «комфорт имеет оборотной стороной внутреннее опустошение», что беда наша от культа сытости, что «СССР развалился не от нашей скудости, не от нашего дефицита, а от неприличного в своей глупости культа сытости».

В.Соловей. Эта фразеология отдает высокомерием людей, которые сами (и их родители) всегда жили в сытости и комфорте и совершенно не понимают, что значило для людей 50-60-х годов получить собственное жилье, более разнообразный досуг, приличную одежду и мебель и т.д.

А. Ципко. Складывается впечатление, что нам легче было преодолеть химеры марксизма, утопии коммунизма, чем эти химеры якобы присущего русским аскетизма. Теперь понятно, что марксистский миф потому и держался так долго в России, что за ним стоял миф об особом складе души русского народа. Ведь много ума не надо, чтобы увидеть различие между сытостью, как нормальным и земным устройством, и потребительством. Ведь, в конце концов, много совести не надо, чтобы увидеть, что все эти разговоры об особом отвращении русских к рационализму – ложь. Не мог нерациональный, не склонный к «земному благоустройству» человек создать на Севере свой русский мир.

Не хочу предварять наш анализ. Но не могу не сказать, что русские писатели, которые жили в русском народе, знали его быт, его внутренний мир, создавали образ совсем другого человека, совсем другого русского крестьянина. И я думаю, что никто из русских писателей не мог состязаться по этой русской части с русским писателем Александром Николаевичем Энгельгардтом. И совсем не случайно каждое из его двенадцати писем из деревни, публиковавшихся в 1872 – 1882 годы в «Отечественных записках», было событием культурной жизни. Сам по себе факт, что культурная Россия воспринимала каждое очередное письмо Энгельгардта из деревни как открытие, означало, что образованная Россия даже в последней трети XIX века плохо знала свой народ.

Для нее, образованной России, воспитанной на славянофильских, народнических мифах, было открытием признание Энгельгарда, что «крестьяне в вопросе о собственности – самые крайние собственники, и ни один крестьянин не поступится ни одной копейкой, ни одним клочком сена». Всем мифам об особой русской цивилизации противостояло указание автора «… на сильное развитие индивидуализма в крестьянах, на их обособленность в действиях, на неумение, лучше сказать, нежелание соединяться в хозяйстве для общего дела. Действительно, делать что-нибудь сообща, огульно, как говорят крестьяне, делать так, что работу каждого нельзя учесть в отдельности, противно крестьянам».

Для тех, кто говорил об особом народе-нестяжателе, об отвращении русского народа к наживе, к соревновательности, были открытием слова Энгельгардта о духе «кулачества», свойственном русскому крестьянству. «Известной долей кулачества, – писал автор писем из деревни, – обладает каждый крестьянин… Индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации, зависть, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого, унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного, поклонение богатству – все это сильно развито в крестьянской среде».

Извините за затянувшееся вступление. Но чтобы начать анализ, мне надо было как можно полнее представить каждую из полярных точек зрения на природу русского человека и русского народа. Так кто же из них – или славянофилы, или люди из крестьянской среды – были ближе к правде о русском народе? Нет нужны напоминать, что духовные характеристики русского крестьянства, содержащиеся в «Письмах из деревни», еще более ярко живописует Максим Горький в своей знаменитой статье о русском крестьянстве.

Правда, не стоит забывать, что тот же Энгельгардт обращал внимание, что жесткость русского крестьянина в отстаивании своей выгоды не мешает ему одновременно быть «чрезвычайно добрым, терпимым, по своему необыкновенно гуманным». Может быть, нам вообще уйти от одномерных представлений о русском человеке и видеть в нем одновременно и качества собственника и качества святого? Когда речь идет о хозяйстве, он рационален, жесток, считает каждую копейку. Когда обстоятельства требуют от него порыва, он готов к нему. Кстати, у Бунина в «Окаянных днях» сказано, что в каждом русском сидит Сергий Радонежский и Емелька Пугачев.

А. Горянин. Ну вот и ответ. Нет одномерных, одноцветных людей.

А. Ципко. Так вот, вы – историки-исследователи. Дают ли ваши исследования какие-то основания для, по крайней мере, корректировки этих представлений?

А. Горянин. Слова Бунина – они ключевые: в любом человеке скрыты разные люди и разные типы. Просто в силу судьбы и обстоятельств побеждает одна составляющая, но никогда не побеждает стопроцентно. А в обществе, в народе, кроме того, существуют разные психологические, психосоматические типы, разные темпераменты – это же азбучные истины. Почему же наши народники и «нео-народники» считают, что только одна составляющая правильная, а остальные надо отбросить? А ведь отбросить невозможно. Представьте себе магнит, такую сине-красную подкову. Попробуйте его распилить, отделить красное от синего. Да, у вас в руке останется кусок одного цвета, но все равно в нем будут положительный и отрицательный полюса. Так и в людях, в обществе.

Наверное, какие-то коллективистские начала каким-то нашим людям присущи. Были у нас коммуны, которые не сверху были навязаны, начиная со Слепцовской коммуны, потом послереволюционный опыт – можно вспомнить коммуну «Майское утро» Топорова на Алтае. Были примеры коллективного житья, коллективной работы, но в целом, исключая ситуацию, когда коллективная жизнь навязана административной мощью, не оставляющей выбора (вся история колхозов была такова), это мало характерно для русских. Не возникают русские этнические общины за границей. У очень многих народов такие общины возникают легко и естественно. Например, у кавказцев. Кстати, выходцы из западноевропейских стран, если им ничто не угрожает в чуждой среде, тоже не склонны кучковаться.

В. Соловей. Я с сожалением отмечаю, что мы пока скорее единомышленники, чем спорщики. Но начну с небольшого теоретического отступления, с того, как современная наука понимает «национальный характер». Резюме парадоксально: современная наука вообще отказалась от использования этого понятия в аналитических целях, поскольку не существует национальных характеров как чего-то всеобщего и    устойчивого или, тем более, неизменного в веках.

Выяснилось, что все народы внутри себя слишком различны и не сводятся к общему знаменателю. Дело даже не в том, что любая человеческая личность, как справедливо отмечал Александр Борисович, многомерна, а в том, что в любом народе есть группы, придерживающиеся различных морально-ценностных ориентаций и культурных моделей. И эти черты, которые мы считаем устойчивыми, на самом деле могут очень быстро и радикально меняться. Не раз фиксировались ситуации, в том числе в отечественной истории, кардинальной смены  ценностных ориентаций и   моделей поведения, причем в течение жизни одного поколения.  И здесь нет ничего удивительного, ведь  ценности и культура – результат социализации, а не врожденные и наследуемые свойства. Стало быть, изменился контекст, изменятся ценности и культура. Выяснять, какие из них подлинные, аутентичные, а какие – чужие, «нерусские» – дело крайне увлекательное, но бессмысленное. Русские люди эпохи Московского царства, конца XIX в. и 70-х годов XX в. различались как по своим ценностям (правда, это можно оспаривать), так и – а это уже бесспорно – по своей культуре. Так какие же из этих ценностей и культурных моделей подлинно русские, а какие нет? Чем древнее, тем подлиннее? Тогда почему бы не опуститься в Киевскую Русь или еще глубже – в дохристианский период? Ведь есть же экзотические группы, настаивающие на возврате к язычеству как «исконно русской вере», хотя их язычество – не более чем произвольная реконструкция того, о чем мы знаем очень мало.

Вместе с тем термин «национальный характер» закрепился в литературе и поэтому бессмысленно бороться против его употребления. Надо лишь отдавать отчет, что, с  научной точки зрения, это понятие совершенно бессодержательное или, точнее, в него вкладывается какое угодно содержание.

Так вот, представление о русском национальном характере сформировано отечественными писателями и философами, которые в подавляющем большинстве русского народа совершенно не знали или же приписывали ему невесть что. Был приведен пример Герцена, который о существовании «главного русского достояния» – общины – узнал от немцев. Ну ладно, Герцен – западник. Но вот славянофил Аксаков, который, чтобы сблизиться с народом, надел мужицкий армяк и ермолку. И что же? Русские люди приняли его за персиянина! Вот такова была глубина славянофильского знания о русском народе.

И вот эти прекраснодушные, но почти ничего не знавшие о реальном русском народе люди, а при этом много, и, порою,  талантливо, а то и гениально писавшие о нем, сложили миф о русском характере и русском народе. Благодаря влиянию и силе великой русской литературы этот миф получил общенациональное распространение, был канонизирован и стал основой для неких хрестоматийных представлений русских о самих себе, а также для заграничных представлений о русских. Правда, сами русские знали невысокую цену этому книжному знанию и прекрасно понимали, что подлинную русскую жизнь под литературоцентричный миф не подогнать. Но вот иностранцы постоянно попадали впросак и все еще ловятся на эту удочку.

Впечатляющий пример на сей счет приводит Иван Солоневич, понимавший в русской истории побольше современных академических институтов. Рассказ его таков. Перед нападением на советскую Россию  глубокомысленная немецкая наука по заказу вермахта проводили оценку моральной и психологической стойкости русских. Опираясь исключительно на литературные материалы, на  Достоевского, Толстого и Чехова, высокоученые мужи сделали вывод: мятущиеся, склонные к рефлексии русские, этот выведенный Достоевским эпилептоидный тип не сможет сопротивляться оснащенному танками немецкому орднунгу. А когда Солоневич, возражал: Господа! Русские не так плохо воевали, даже хотя бы в недавней I мировой войне, и вообще построили не самое слабое государство в не самой благоприятной части мира, то ему отвечали: Герр Солоневич, кому нам доверять, Достоевскому с Чеховым и Толстым, или Вам, неинтеллигентному русскому мужику? Ответ на этот немецкий вопрос русские солдаты (от себя добавлю: все еще лучшие солдаты в мире) написали на стенах Рейхстага.

Хорошо понятна капитальная причина устойчивости этой мифологии именно в интеллигентских кругах. Ведь мифология воспроизводится в процессе социализации,  главным образом,  в системе образования. Каждое новое поколение получает свою дозу мифа, но чем дольше учишься, чем больше русской классики читаешь (и при этом не соотносишь ее с русской историей и реальностью), тем большую дозу  его получаешь.

Вторая причина носит общий характер. Ведь эта мифология, которую кратко, но содержательно описал Александр Сергеевич Ципко, носит компенсаторный характер. С ее помощью мы компенсирует, объясняем наши реальные провалы: ну и что, что у нас грязно в подъездах и скот не кормлен, зато мы духовнее, морально выше и пр.

Причем устойчивость этой культурной конструкции, этого психологического стереотипа поддерживалась  коммунистической властью,  которая таким образом компенсировала свои дефекты и провалы. Очень удобно отставание в уровне жизни, управленческие провалы, бессмыслицу и т.д. забивать следующим пропагандистским рефреном: русским сытость не важна, мы другие, наше дело – осчастливить весь мир. (Здесь так и тянет добавить: а мир нас об этом счастье просил?) То есть миф о русском характере был идеологически функционален. И это одна из причин, по которой почвенничество все-таки пользовалось, хотя и очень осторожной, дозированной, но поддержкой определенных фракций коммунистической власти в 60-е – 80-е гг.  Ведь оно очень удачно поддерживало этот миф.

Откровенно признаюсь, не могу понять, почему этот миф сейчас имеет поддержку именно среди тех людей, чья профессия предполагает рефлексию, критический анализ. Ведь наша реальность прямо противоположна мифу о русском народе. Выйдите на улицу, и вы нигде не увидите тех типических русских образов, которые сконструировала русская классика. Вместо духовных коллективистов вы увидите прожженных циников и прагматиков, отпетых индивидуалистов. У нас не дефицит индивидуализма, у нас – острейший дефицит коллективизма, нигде не встретите и намека на пресловутую русскую общинность. Наше общество – самое индивидуалистическое общество современной Европы и самое жестокое в социальном отношении.  А ведь это всегда было в русских, всегда! Артемий Волынский говорил: мы, русские, друг друга поедом едим, тем и сыты.

Сусальный, мифологизированный образ самое себя мы бережно  храним и даже любим им прихвастнуть, особенно перед иностранцами. Но это то, что социологи называют «парадными ценностями», ценностями напоказ. В своем реальном поведении русские руководствуются совершенно иными ценностями, которые не имеют никакого отношения к парадному портрету русского народа.

Очень много сейчас говорят о воцерковлении. Но ведь на самом деле христианские ценности и добродетели значат в нашем обществе все меньше и меньше, достаточно посмотреть на поведение масс людей. Сотни тысяч бездомных детей, десятки  тысяч материнских отказов от младенцев, миллионы голодных стариков – это что, плод русского христолюбия и нищелюбия? Давайте говорить начистоту: русское общество по своей сути языческое, в нем христианский бог – всего лишь один из локальных богов, православие -  одна из сект, принадлежать к которой – знак хорошего тона, но не более того. Проклинаемый патриотами Запад, к великому нашему стыду, сохранил гораздо больше христианских добродетелей и ценностей, чем русские.

Парадокс в том, что наше общество – гораздо более западное, чем сами западные общества.

А. Горянин. Вы сейчас впадаете в другую крайность.

В. Соловей. В эмоциональный раж, но не в крайность. Сравнительные социологические исследования, в частности, исследования Леонтия Бызова, дают именно те выводы, которые я сейчас привел.

А. Ципко. Понятно, что в сложившихся в литературе представлениях о русском народе многое от мифа. Но ведь есть в русской истории события и явления, которые по крайней мере согласуются с этим мифом. Неужели является вымыслом все, что писал о специфическом русском мировоззрении Семен Франк? Кстати, Семен Франк обращает внимание на поведение русского народа во время революции 1917 года, которое моментами вполне согласуется с тем, что пишет о нем в наши дни Геннадий Зюганов, то есть о том, что наш народ зачастую руководствуется не рассудком и трезвым расчетом, а «сердечными порывами невероятной силы». Как объяснить, что древнеиудейский мессианизм Карла Маркса прижился только на русской почве? «Нельзя не видеть, – писал Семен Франк, – что теория Маркса о классовой борьбе и восстании пролетариата, его призыв к низвержению старого европейского государства и буржуазного общества ответили какой-то давно назревшей, затаенной мечте безграмотного русского мужика». Нельзя согласиться и с Семеном Франком, что русский человек ищет не просто абстрактную истину, а истину-правду, истину-справедливость, пытается окрасить истину моралью. Никуда не уйти от некоторых структурных особенностей русского мировосприятия, русской психологии. Ведь правда, «что русский дух не знает середины: либо все, либо ничего… Либо русский обладает истинным «страхом Божиим», истинной религиозностью … либо он чистый нигилист, ничего не ценит, не верит больше ни во что, считает, что все дозволено…».

А. Горянин. Это же Дон Кихот, у него и Росинант есть – кобыла Пролетарская Сила. И Дульсинея – Роза Люксембург.

В. Соловей. Исторически мессианское измерение присутствовало в русской душе, хотя сейчас почти полностью выветрилось. Но не стоит придавать ему универсальный характер, превращать в русский атрибут. Были группы народа настроенные мессиански, но большинство преследовало вполне земные цели и интересы, скажем,  землю получить, как в революционном 1917 году. В том историческом контексте мессианизм и прагматические интересы срезонировали, что  придало мессианизму особую силу и убедительность, вызывало впечатление его всеобщности. Наконец, мессианизм сознательно раздувался и поднимался на щит новой властью. Но не стоит экстраполировать желание еврейского поэта «землю в Гренаде крестьянам отдать» на русских мужиков. Они, в подавляющем большинстве своем, желали жить ради своего правого дела, а не умирать  ради чужого. И это нормально и естественно для человека.

А. Ципко. Кстати, тот же Семен Франк признает в конце концов, что трудно отделить пресловутый русский мессианизм от «слепого доверия народа к социалистическим вождям, которые ловко воспользовались народными страстями для своих целей». Не следует забывать, что подавляющая часть крестьян, как писала Зинаида Гиппиус  в своих дневниках в 1919 году, не участвовала в гражданской войне и выжидала, чья возьмет, за кем окажется главная сила.

А. Горянин. Я думаю, что мужики, прошедшие через фронт, уже реально знавшие (вернее, думавшие, что знают) о существовании какого-то большого и неправильного мира, были поголовно заражены мечтой, что вот сейчас, мощным усилием, рывком можно будет смести неправильные порядки, завести правильные, и всё станет хорошо.

В. Соловей. Это важная и ценная мысль. Любая мощная социальная революция вызывает взрыв мессианских упований: английские пуритане хотели принести Европе истинную веру, французы – освобождение от тирании монархий, русские – свет нового социалистического мира.

А. Ципко. Может быть, в нашем разговоре о русском характере надо считаться с теми национальными катастрофами, которые мы пережили, и на которые обращал внимание Павел Милюков в своей полемике с Петром Струве. И действительно, есть ли много общего между русичами времен Киевской Руси и русским человеком времен Московского царства, освободившегося от многовекового татаро-монгольского ига. Много ли осталось от русского человека после революции Петра I? И, наверное, совсем мало, что осталось от русского человека и русского характера после того, как от него отрезали голову, истребили образованную России и провели три поколения через круги коммунистического эксперимента. Может быть, с этими разломами русской истории тоже надо считаться, когда мы говорим о своем национальном характере? Юрий Пивоваров в дискуссии, посвященной Февралю, точно заметил, что на самом деле большевики не решили ни одной национальной задачи, они просто на основе человеческого материала, который остался от старой России, создали совсем другое общество, создали уже новую социалистическую нацию.

И последнее. Мне нужны книги о русском народе. Меня в детстве воспитывали представители русской образованной России, ровесники Сталина. Ничего мистического в их характере и поступках я не нахожу. Надо понимать, нерациональный человек не мог бы выжить ни в условиях «голодного кошмара» времен гражданской войны, ни в условиях социалистической индустриализации.

В. Соловей. Русские на самом деле очень рациональный народ.

А. Ципко. Я помню, приезжала из Англии к своему племяннику, разбитому параличом, моему дедушке, младшая сестра моей прабабушки. Мотаться между Лондоном и Одессой в 56 – 57 году! Жили они, русские эмигранты, там бедно. Ей было 85 лет. Жесткая, энергичная, предельно рациональная, все знает. Никакого мистицизма. Все помнит. Я к чему это говорю? К тому, что даже в том, предреволюционном русском поколении, я не вижу тех черт, о которых пишут современные славянофилы.

В. Соловей. Я уже говорил о степени знания, точнее, незнания русского народа славянофилами. Так что удивляться здесь нечему. Вы жили среди реальных русских, а великая русская литература и, честно говоря, не очень великая русская философия порою натужно, а порою – талантливо, конструировала идеальный, но совершенно нереальный тип русского человека.

А. Горянин. Я хотел бы сказать про одну из составляющих этого странного образа русского характера. Одна из его составляющих, конечно, импортная. Громадной симпатии в Европе России не вызывала, потому что всегда воспринималась, как некая угроза, некое нависание. Достаточно было посмотреть на карту, чтобы увидеть, как она страшно нависает над тонкошеей Европой. И начиная с Петра I, а, может быть, и раньше, с Ливонской войны, это воспринималось, как почти смертельная угроза. Россия, которая в любой момент вдруг вторгнется. И, естественно, писалось много плохого. А наши дворяне, начиная с петровских времен освоили иностранные языки, а тем более позже, при Елизавете Петровне, при Екатерине, все это жадно читали. Практически никакой цензуры на ввоз литературы не было. Это не голословное утверждение, я ссылаюсь на одного из самых замечательных историков советского времени, Петра Зайончковского. Когда стали путешествовать в Европу, всегда жадно везли домой антироссийские памфлеты — даже из любопытства. В 19 веке это просто было повально. Любая вспышка антирусских настроений, будь то в связи с польским восстанием, а перед этим – во время войн с Наполеоном, а уж о Крымской войне и говорить нечего, порождала массу подобной литературы, все это жадно прочитывалось и бралось на веру. Конечно, «помогало» то, что в России в 19 веке уже окрепла цензура. То, что запрещается, всегда берется на веру. Карикатурный образ собственной страны не только усваивался верхушкой, но и воспроизводился ею, иногда со ссылкой, но чаще – без ссылки, как некая тайная, но великая истина, доносимая с трудом, вопреки сопротивлению. Дальше это спускалось в разночинную интеллигенцию и т.д. Этот образ не был поколеблен у довольно большого слоя русского общества даже тогда, когда на Западе, благодаря французам, стали популярны русские писатели, в первую очередь Толстой, Тургенев и Достоевский. Кстати, отвлекусь, упомянув французов: вот уж у кого универсалистский взгляд, вот у кого всемирная отзывчивость, которую мы приписываем себе! Вы гуляете по Парижу и видите улицы и площади Шопена, Ибсена, Гумбольдта, Верди. И вы видите улицы и площади Толстого, Дягилева, Прокофьева, Стравинского, Петра Великого, Волги, Невы, Одессы, Москвы, Кронштадта, станции метро “Кремль” и “Сталинград” и так далее.

В. Соловей. И Севастопольский бульвар тоже.

А. Горянин. Я это к тому, что у нас нет улиц Бальзака, Гюго. Так вот, французы это пропагандировали во всем мире, затем очередь дошла до Чехова, он оказался близок англичанам. В результате, из самых малоправдоподобных черт их героев – черт, которые наши писатели выпячивали, как люди экзальтированные, особенно Достоевский, сложился образ, который с печатью «одобрено в Европе» тоже к нам вернулся. Непонятный, синтетический человек, которому почти не было соответствия. Этот человек, вы правильно напомнили, не только не должен был оказать сопротивление иностранным полчищам, он просто органически не мог проложить Транссибирскую магистраль, освоить Туркестан. Я сам родом из Ташкента, 14 лет работал в геологии, много ездил и видел огромное количество артефактов дореволюционных. Канал, который старики называли Царь-канал, большевики назвали Голодностепским каналом и приписали по умолчанию советской власти. Железные дороги тоже каким-то образом стали советским достижением. Я видел на Памире старуху, которая доставала рубль с изображением Николая и целовала его – не за то, что серебряный, а за то, что царь. Целые города были построены полностью, с нуля, прекрасного облика. Не было города Бишкека, не было города Ферганы, не было города Алма-аты, это все было построено в чистом поле. И все это за исторически ничтожное время, за сорок с небольшим лет. А что уж говорить о том, сколько было сделано в Сибири этими людьми! Но они как-то не попали на страницы русской литературы.

Кстати, если сравнивать литературы. Есть социологические исследования литературных героев и сюжетов. Французскую и английскую литературу отличает то, что там около двух третей сюжетов так или иначе связаны с темой наследства: дележа наследства, ожидания наследства, преступлений за наследство и т.д. В русской литературе это тоже есть, у Островского, у Писемского, но в целом этого достаточно мало. Зато всякие «лишние люди», Базаровы, Рахметовы – вот это да. Это, получается, наше. Или Раскольников.

Сегодня, уже на другом уровне повторяется то же самое. Отклонение нам пытаются выдать за правило. Что такое семьдесят лет советской власти на фоне двенадцати веков русской истории? Это пять процентов. Но нам говорят, что вот, смотрите, какой русский человек. Поскольку это все близко нам хронологически, происходит такая аберрация, мы начинаем думать, что это и есть наше. Действительно, советская власть – наше изобретение. Но это и латышское изобретение, и, между прочим, украинское изобретение, хотя националисты и пытаются сейчас от этого отмазаться: мол, Москва поработила вольного украинского крестьянина и на 70 лет сделала его своим батраком. После того, как большевики раздали 5 миллионов десятин земли на Украине, украинский крестьянин стал даже более пробольшевистски настроенным, чем его собрат в России, где была неизмеримо более пестрая картина.

А. Ципко. Да, господа Щорс и Буденный…

А. Горянин. Среди тех, кто делал революцию, вообще огромное количество украинцев, просто мы их не рассматриваем как таковых, поскольку Подвойский, Крыленко, Дыбенко и прочие – это все Петроград. Но если мы берем саму Украину – картина не менее очевидна. Киев берут части Красной Армии, ведомые Юрием Коцюбинским, сыном украинского классика. Всех бес попутал в равной степени.

А. Ципко. Тем не менее, какие-то особенности психологии, несомненно присущие только русским, есть. Только русские так открыты, абсолютно незнакомому человеку, могут после нескольких минут знакомства рассказывать о своей жизни… Англосакс не выплескивает себя другому. Я в последнее время часто езжу в поездах и вынужден выслушивать от своих попутчиков их рассказы о всей их жизни и всех их бедах. Согласен с Бердяевым, что «в русском народе и в русской интеллигенции скрыты начала самоистребления».

А. Горянин. Да это и среди итальянцев есть, и среди американцев.

А. Ципко. Дальше, та черта, которую описывает Франк, что католик, европеец живет в рамках права, и поэтому у него нет такого жесткого покаяния, как у русского. Согрешил безумно – и каюсь до безумия. И можно найти пять-шесть таких характерных для русского психологических черт. Наиболее близкие люди по психологии русским – это поляки. И это трагедия истории, что они часто так друг друга ненавидят.

А. Горянин. Я бы не сказал, что русские ненавидят поляков. Может быть, Польша и враждует с Россией, но Россия с Польшей – точно нет.

А. Ципко. Поэтому можно ли говорить о каких-то психологических константах, структурах, которые отражают русский тип.

В. Соловей. Это особенности поведения, но являются ли они всеобщими, то есть характерными для всех русских, и тем более, уникальными константами – в этом я очень сомневаюсь. У каких-то народов, может быть, не в Европе, но, скажем, в Латинской Америке, мы найдем те же черты, которые считаем уникальным достоянием русских.

Приведенному же Вами наблюдению я дам простое и шуточное объяснение. Желание поделиться с собеседником по поездке может быт связано с тем, что у нас гигантские расстояния. В Англии за три часа проедешь добрую ее четверть, а в России эту же четвертую часть проделаешь за двое-трое суток. Ведь с ума сойдешь, если молчать будешь, право слово!

А. Горянин. Очень много рассказов у английских писателей (например, у Сомерсета Моэма), когда люди в плавании начинают рассказывать друг другу истории, потому что до Австралии плыть долго.

В. Соловей. Как бы то ни было, те черты, которые мы обсуждаем, присущи не всем русским, а лишь отдельным их группам. Это – первое. Второе: эти черты не врожденные, не генетические детерминированные, а следствие каких-то культурных и социальных условий.

И третье: а вообще эти черты имеют какое-то принципиальное значение в русском социальном творчестве, влияют ли они решительным образом на нашу историю? По-моему, нет.

Но вот на чем надо специально остановиться, так это на приписываемом русскому народу чуть ли не врожденном иррационализме. Это, конечно, откровенная чепуха и злостная выдумка. Русские – рациональный и прагматичный народ, а иначе просто невозможно было бы выжить на огромных пространствах с суровым климатом и, тем более, эти пространства освоить. Надо было рационально продумывать, загодя рассчитывать, но никак не полагаться на пресловутое русское «авось». Другой народ здесь опустил бы руки, адаптировался бы к среде и вел примитивное, но по-своему счастливое существование. Но русские не покорились пространству и климату, а покорили пространство и климат, чего можно было добиться только постоянной, рациональной и целенаправленной работой, а не разовым штурмом и наскоком. В конце концов, государство – это очень рациональная организация, а русские создали огромное и, честно признаем, совсем неплохо работавшее государство на самых суровых в мире землях.

Причем этот русский подвиг совершался не на пустой земле, а в острой конкуренции с населявшими ее народами, с народами, которые претендовали на гегемонию в северной Евразии. И русские начинали с тех же стартовых позиций, что и другие народы, но взяли верх. А победить в этой многовековой конкуренции мог только народ, который довольно рационален. При этом русские не стремились уничтожить народы-конкуренты, а предпочитали поглощать их, ассимилировать или сотрудничать с ними.

А. Ципко. Может быть, при анализе природы русскости надо иметь в виду, что сама русская нация, как мы уже говорили, складывалась из различных культурных типов. Во-первых, Северо-запад, новогреческий мир. Его, как видно по его материальной культуре, создавали очень прочные, основательные и крайне рационалистичные люди. Еще в 1967 году на окраине Архангельска я посетил этнографический музей-заповедник, где были выставлены в ряд собранные по деревням дома. Это производит сильное впечатление. И не случайно у уроженца этих мест Ломоносова есть патриотизм, но нет ни так называемого «странничества», ни «схимничества». И это понятно. Создать цивилизацию на Севере мог очень крепкий, рациональный и уверенный в себе человек. Тут нет места для неприкаянных и мятущихся натур, не находящих себе места в мире. Соловки создавались всей Россией, но в этом поморском мире. И они являются примером не только дерзновения духа, но и русской рациональности, русского трудолюбия и русского чувства красоты. Мир землянок и лучины, который описывает Радищев в своем «Путешествии из Петербурга в Москву», действительно свидетельствует о равнодушии русского человека к обустройству своей жизни. Но тот же московский, курский, рязанский, сбежавший на Дон и Терек, создает цивилизацию достатка, крепкого дома и прочного быта. И встает вопрос. По какому русскому человеку определять русскость? Почему мы определяем русскость по примерам нищеты, а не по примерам богатства?

В. Соловей. Если сравнивать Россию и русских по линиям Север-Центр-Юг, то различия действительно заметны. Но эти ценностные и культурные, в образе жизни различия, причем иногда капитальные, нисколько не отменяют безусловного этнического единства русского народа.

А. Горянин. Но тогда были бы значительные языковые различия. Почему они не возникли?

В. Соловей. Разница между русскими говорами была значительно меньше, чем в Германии между германскими диалектами или во Франции между французскими патуа. Несмотря на огромную территорию расселения, в антропологическом и языковом отношении средневековые русские были значительно более однородны, нежели немцы и французы.

А. Горянин. Это говорит о том, что не было цивилизационного различия.

В. Соловей. Но различия в степени свободы, в поведении, безусловно, были.

А. Горянин. И, кстати, бегут не только на Дон, бегут на Терек. Уже между 1530 и 1540 годами гребенские казаки поселяются на реке Сунже, рядом с нынешним Гудермесом, и на реке Акташ, почти там, где сегодня стоит Хасавюрт, и на Тереке, в районе современной станицы Гребенской.

А. Ципко. Обращает на себя внимание, что и малороссы, да и великороссы, поселившиеся в Новороссии, по отношению к собственности, к благам мира сего мало чем отличаются от других славян. Евангелисты Одесской области, живущие в Березовском районе, являются выходцами из земель Рязани, у них русские фамилии. Но по своей аккуратности, чистоте в быту, трудолюбию они чистые немцы. Нет никаких оснований выводить рациональность и потребность к обустройству жизни за скобки русскости.

А. Горянин. Научная честность не позволяет умолчать о следующем факте: казаки ходили в походы за женщинами. Будучи мужским сообществом, они нуждались в женах. И эти женщины безусловно привнесли в свои семьи и в это сообщество много своего, каждая от своего народа…

В. Соловей. Я думаю, что русский элемент там был преобладающим. Объясняется же отличие Юга от Центра довольно просто: на Юге было больше свободы, рука царской администрации туда не дотягивалась, власть  нуждалась в казаках, как в пограничном прикрытии. А на Севере народ был вообще свободнее, там  лучше сохранились исконно русские демократические традиции. Это первое.

Второе: на Юге почвы были гораздо плодороднее, чем в Центральной России, а на Севере – очень развитые промыслы.

Вкупе это объясняет, почему русские, живущие на Юге, в Центре и на Севере, очень отличались. Это был один народ, но производивший впечатление фактически разных народов.

А. Горянин. Вятка, по-старому Хлыновск, тоже была вечевым город, как Псков и Новгород, просто не осталось таких ярких свидетельств. Свободы вечевой республики были, а столь заметных бытовых, технологических и т.д. отличий от центральной России, видимо, не было. Или мы просто очень мало знаем.

В. Соловей. В советское время под прессом форсированной модернизации и в связи с массовыми перемещениями произошла культурная нивелировка, характерные для досоветской России культурные отличия были почти полностью уничтожено. Да что там говорить, если повседневная массовая культура российских городов не имеет практически уже никаких связей, никакой преемственности с русской народной культурой! Наша городская культура – часть мировой урбанистической (и в этом смысле, конечно, космополитической) культуры, а не продолжение, пусть слабое, русской народной культуры

А. Горянин. За последние полвека главный «нивелир» и уравнитель всего и вся – это телевизор.

В. Соловей. Конечно, но телевидение и есть продукт и, одновременно, рычаг модернизации и культурной гомогенизации.

А. Ципко. Но все же нельзя не видеть, что культура распада, которую предлагало наше телевидение, вызвала серьезное отторжение в России. Наш постмодернизм, который учит, что нет преступления, нет различий между добром и злом, вызывает протест не только у советских традиционалистов, но и у молодых, очень современных людей. На моих публичных лекциях в российской провинции значительная часть вопросов сопровождается осуждением нашей массовой культуры, которая называется «культурой разрушения», «культурой смерти». Наиболее ярко разоблачают уродства нашего телевидения девушки, студентки. Что стоит за этим? Проявление традиционного русского внимания к духовной стороне жизни или просто инстинкт самосохранения?

А. Горянин. Есть такое движение, «Контр-ТВ», сейчас в Интернете молодые активно в нем участвуют. И не только у нас, во всем мире.

А. Ципко. Это физиологические неприятие нашей массовой культуры и ее представителей. И не случайно оно наиболее характерно для девушек. Тут работает инстинкт сохранения жизни.

В. Соловей. Да, я бы тоже назвал это проявлением биологического в своей основе инстинкта сохранения  рода. Ведь наше ТВ разрушает любу психическую жизнь и  здоровье.

А. Ципко. Мы пришли к выводу, что русский – нормальный представитель арийского племени, основателен, рационален, живет в тяжелых условиях, уважает богатство, ценит собственность, блага жизни. Мы пришли к выводу, что у русских, как и у всех народов, есть и Сергии Радонежские, и Степаны Разины, и Микулы Сельяниновичи. Мы пришли к выводу, что если бы русские не были рациональны, расчетливы и бережливы, то они просто не создали бы свой русский мир. И, наверное, спор на эту тему не имеет смысла. Если мы, вслед за владыкой Кириллом, раскроем «Домострой» или «Русский семейный устав», то мы не найдем следов «странничества». Конечно, надо «воспитывать детей своих в поучениях разных и в страхе божьем». Конечно, надо помочь «соседу или иному христианину», если у него «не хватило зерна, на семена ли, на еду, да лошади или коровы нет». Но при этом добро свое береги и преумножай, «живи расчетливо», «прибыли от запасенного впрок» и т.д. Видит бог. Нет в «Домострое» ни одного подтверждения славянофильскому образу русскости. Но! Как тогда объяснить историю с общиной, почему попытки Столыпина освободить русских от общины, навязанной коллективности, потерпели поражение? Почему так мало нашлось среди русских за время столыпинских реформ людей, которые действительно хотели независимой частной собственности, состязательности, вышли бы один на один в этот мир. Неужели это был уже другой русский человек, боящийся соревновательности, самовыделения, не способный рассчитывать уже сам на себя? Ведь есть факты для этой концепции, они лежат на поверхности. Что это – инерция привычки или особая соборность, пресловутое русское «мы»?

В. Соловей. Во-первых, вы сами сказали, что времени было слишком мало: семь лет – срок для таких грандиозных реформ небольшой. Но можно Ульянову-Ленину поверить, который всерьез опасался, что успех столыпинских реформ навсегда закроет для России перспективу революции.

И второе. Прослеживалась заметная корреляция между социальным успехом и отношением к общине. Те, кто был победнее, предпочитали сохранять общину как средство социального выживания, ведь она зачастую поддерживала на плаву. Эти люди говорили: «Не надо общину разрушать, по крайней мере, так быстро. Она нам нужна». А те, кто был состоятельнее, говорили: «Нам община уже не нужна, она для нас – обуза». Если бы дело шло естественным путем, то, весьма вероятно, могло вырулить на некое бесконфликтное развитие.

И третье. Конечно, в центральной России была нехватка земли, земельный голод, особенно в связи с демографическим перегревом, колоссальной рождаемостью. А применять передовую агротехнику, технические средства для интенсификации производства у большинства крестьян не было финансовой возможности. А земля была у помещиков и кулаков. И, естественно, по отношению к ним накапливалась злость, усиливалось требование «черного передела».

А. Горянин. Насчет земельного голода хочу добавить. Ведь была возможность переселяться, переселенческое движение было огромное, и на новых местах сравнительно редко воссоздавалась община. Зато часто селились хуторами и полухуторами, усадьбами. Сельское хозяйство в Сибири пустило удивительно мощные корни, благодаря так называемому «челябинскому порогу», таможенному порогу. Тогда железная дорога на восток еще не прошла через Екатеринбург, а через Челябинск на Тюмень уже была. И за Челябинск (из Сибири) нельзя было везти зерно. Вот тогда-то за какие-то считанные годы сельское хозяйство перестроилось на молочное и Европу завалили маслом. Это чуткое реагирование поразительно. Если бы там преобладала община, вряд ли такая гибкость была бы возможна. Хотя община тоже была способна усваивать технологические новшества, она все-таки негибка в силу своего устройства.

Апологеты общины с торжеством указывают на тот факт, что община проникла даже к поволжским немцам, которые, когда расселялись между Сарептой и Покровском, ее не знали, а потом она у них кое-где возникла во второй половине 19 века. Т.е. община – вещь сложная, ее одной фразой не охарактеризуешь. Но что поразительно. Люди специально искали, есть ли в 18 веке упоминание об общине – точнее, о «мире». Не находят упоминаний! А ведь Болотов уже тогда издавал «Экономический журнал», было Вольное экономическое общество, чего только не было! У Радищева, который работал над описанием Петербургской губернии, в бумагах есть, что «мир решает». У Пушкина в «Истории села Горюхина» упоминается «мир», но Пушкин тоже не посчитал, что это нечто, заслуживающее большого внимания. Собирается «мир», они там между собой раскладывают подати – и всё. Думаю, если бы не граф Киселев, под руководством которого готовилась реформа 1861-го года, а сначала – реформа о «временно обязанных» крестьянах, – если бы не пришла ему в голову блестящая идея, что надо это форму сохранить, усилить и придать административную обязательность как фискальной структуре, вообще судьба России была бы другой. Это был сверху навязанный, после 1861-го года, институт, который до этого где-то был, где-то его не было, а тут он стал обязательным. И он был страшно усилен ресурсом уездной власти.

А. Ципко. Мне думается, что во всех этих спекуляциях о русской общине многое от мечты, а не от жизни, от исследования самого предмета. Непонятно даже, как мог такой серьезный исследователь, как Карл Маркс, в конце жизни связывать будущее коммунизма с русской общиной, о чем он писал Вере Засулич. Во-первых, в русской общине нет ля коммунизма главного, потребности, стремления к коллективному труду. Русский крестьянин не любил работать огульно, сообща. Сообща помочь погорельцам, вдовам. Но не больше. Далее. Община сохраняла не только индивидуальный, обособленный труд, индивидуальное землепользование, но и обособленную, индивидуальную семью с обособленным, частным хозяйством. Не забывайте, что Маркс и Энегльс настаивали не только на коллективизации труда, но и коллективизации частного быта. Для Маркса понятия собственность и семья тождественны. В рамках русской общины сохранялись все основы частнособственнической психологии и частнособственнического труда.

На самом деле русская община времен империи была всего лишь архаичной фискальной формой сбора налогов и закрепления за крестьянами права на индивидуальное пользование землей. Ведь не случайно же в прошлом русский общинник отчаянно сопротивлялся коллективизации, то есть настоящему коллективному, соборному труду. Крестьянское «мы» – это миф. На самом деле всегда был крестьянин, «я», на своем клочке земли, один на один с природой, добывающий хлеб насущный. Тут нечего добавить к тому, что писал о русской общине Г.В. Плеханов в «Наших разногласиях».

В. Соловей. Скорее всего, к началу XX века община бы критически ослабла и влачила жалкое существование, если бы правительство не поддерживало ее в фискальных и полицейских целях. Ему было удобнее с помощью общины собирать налоги и подати,  контролировать сельское население.

А вот на Севере община существовала как мир, как форма низовой демократической организации, и в этом смысле русские на Севере не очень отличались, например, от американцев Соединенных Штатов. Другое дело – Центральная Россия, где все это вынужденно поддерживалось.

А. Ципко. Поэтому в этом смысле община абсолютно не противоречит индивидуализму, индивидуальному потреблению, а мы накладываем марксистскую модель коллективизма на ту форму организации труда, где нет для этого никаких предпосылок.

В. Соловей. В каких-то случаях крестьяне  практиковали коллективный труд, но, в общем, это не было постоянным явлением.

А. Ципко. Но теперь самый страшный для меня вопрос. что случилось с современным русским человеком, я имею в виду прежде всего русского крестьянина. Ведь сегодня он не коллективист и не индивидуалист. После шестидесяти лет коллективного труда и коллективного воспитания он не проявляет ни на селе, ни в малых городах никакого стремления к какой-либо кооперации, не только к производственной, но и к бытовой, потребительской. Где тот соборный русский человек, которому продолжают бить поклоны наши красные славянофилы? Нигде, за исключением околоцерковной интеллигенции, нет проявлений к кооперации, к коллективизму. Но одновременно, конечно, нет желания в массе, речь не идет об исключениях, стать фермером, настоящим частником. Я живу значительную часть года в русской деревне, на границе с Тверской областью, и не вижу у самих деревенских никакого порыва к созиданию. Мужики за последние шестнадцать лет в подавляющем большинстве спились и умерли. Оказалось, что смерть внешнего сторожа – советской системы, не оставила после себя во многих случаях никаких жизненных импульсов. Мне думается, что на самом деле беда наша была не в крестьянском «мы», в излишнем коллективизме, а в его недостатке. Если нет потребности и способности к самоорганизации, то и нет на самом деле коллективизма. На самом деле мы слишком индивидуалисты.

В. Соловей. Нужно посмотреть на ситуацию в более широком контексте. Происходит разложение старой социальной ткани, и я не уверен, что взамен вырастает здоровая новая. Можно, конечно, привести такое примитивное объяснение, что нежелание людей объединяться и взаимодействовать  – это реакция на навязанный советский коллективизм. Но,  думаю, объяснение это уже не работает, потому что советское осталось далеко в прошлом, а потребность взаимодействия и коллективной самоорганизации, что в городе, что в деревне, объективно очень велика. И, тем не менее, эта коллективная самоорганизация происходит пока в очень незначительных, мизерных масштабах. Почему – это для меня загадка. Думаю, для социологов (имея в виду тех, кто работает в жанре понимающей социологии, а не просто коллекционирует статистику) тоже загадка. У нас нет ответа на этот кардинальный вопрос, хотя есть гипотезы.

Теперь насчет точек роста. У меня тревожное ощущение, что деградация, распад социальной ткани идет более стремительно и масштабно, чем появление чего-то нового взамен. И, к сожалению, власть не только не способствует самоорганизации общества, она ее боится и сдерживает. Как только у нас возникают малейшие признаки горизонтальной самоорганизации и самодеятельной активности, например, массовый низовой протест автомобилистов против осуждения Щербинского, как тут же власть пытается это дело купировать или перехватить, выпустить пар в свисток. Вместо того чтобы помогать или хотя бы не мешать обществу самоорганизовываться, дать расти инициативам снизу, их пытаются контролировать, возглавлять и т.д.

А. Горянин. Господа, СССР ввозил зерно, сейчас Россия вывозит зерно.

В. Соловей. Да, СССР ввозил зерно, но уровень потребления белка при Советах был значительно выше, чем сейчас. У нас сейчас дефицит белка и вообще полноценного питания, что абсолютно точно зафиксировано медициной.

А. Ципко. И теперь последний, самый тяжелый вопрос. а не опасно ли то, чем мы занимаемся, не опасны ли наши попытки очистить образ русского народа и русского человека от славянофильских мифов? Ведь куда приятнее принадлежать к особому, не похожему на другие, народу, который, как думали славянофилы, призван осуществить правду на земле, к народу, у которого духовное стоит выше материального, который один в мире умеет противостоять соблазнам собственности и сытости, который не прикипел сердцем к богатству и т.д. Все это неправда. Не соответствует исторической правде, тем более, правде дня сегодняшнего. Но, тем не менее, эта неправда помогает жить, пережить тяготы и мерзости дня сегодняшнего. Может быть, не пришло время покушаться на «святое», на то, что создавала и лелеяла целая плеяда советской интеллигенции?

А. Горянин. Ну, если противоречие между идеальным образом и наблюдаемым достигло такой степени, поддерживать идеальный образ опасно.

А. Ципко. Да, я согласен. Мы, новая Россия, действительно стоим перед необходимостью модернизации, вхождения в современную цивилизацию через мозги, через знания, через национальные решения национальной элиты и через здоровый, прочный быт. Более того, я убежден, что на самом деле славянофильский, а сегодня почвеннический миф о русском народе, для которого сталинская Россия была воплощением национального характера, на самом деле является не только оправданием нашей вечной нищеты, но и главным тормозом на пути нашего национального развития. Сама эта вечно повторяющаяся истина, что бедность не порок, а добродетель, расхолаживает людей, становится философией бомжевания. Вообще, с моей точки зрения, аморальна апологетика скудной, надрывной жизни. Нельзя аскезу монашества превращать в норму национального бытия. Легко быть нравственным, когда у тебя ничего нет. Но попробуй жить по совести, когда ты включен в мир извлечения прибыли. Вот где нужен героизм!

В. Соловей. Как бы то ни было, славянофильский, литературоцентричный миф о России и русских больше не обладает мобилизационной силой и культурным обаянием. Даже те люди, которые его проповедуют, в своей жизни руководствуются совершенно другими мотивами и ценностями.

Дискуссия, которую мы ведем, предназначена читателям «ЛГ» и «Вестника аналитики». Это люди, большей частью относящиеся к интеллигенции и потому живущие среди интеллигентских мифов. Но давайте честно посмотрим на мир, который нас окружает. Разрыв между тем, что мы думаем о русских, и тем, что они из себя представляют, слишком драматичен, и продолжать этот разрыв культивировать – бессмысленно и опасно.

Comments are closed.