Идентификация тоталитаризма. В идеологии сталинизма и национал-социализма много совпадений.

Рубрика: "МОИ ГЛАВНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ В ЖИЗНИ", автор: Александр Ципко, 18-01-2010

Сталинизм и фашизм: братья по тоталитаризму

Соблазны страха

В последние годы, особенно в глазах молодого поколения, возросла моральная ценность победы СССР в Великой Отечественной войне. И в то же время вопросы о непомерной человеческой цене победы, о катастрофе начала войны, о несбывшихся надеждах фронтовиков-победителей на послабление режима теряют в новой России свою актуальность. Запрос на то, от чего отказался Хрущев во второй половине 50-х, на гламур победы, заслоняет интерес к исторической правде. И это происходит, на мой взгляд, не потому, что руководство новой России празднует юбилей победы 1945 года в два раза чаще, чем даже во времена Брежнева, раз в пять лет, и бросает все свои медийные ресурсы на высвечивание в глазах новых поколений блеска нашей победы. Просто в наше трудное время, когда старые идеологические мифы потускнели (в возможность построения коммунизма не верят даже лидеры КПРФ), а новые, типа «русской идеи», не приживаются, когда нет никаких реально ощутимых побед в жизни, единственно твердой, достоверной точкой опоры для пробуждающегося национального сознания становится непререкаемая историческая истина решающей роли СССР в разгроме фашистской Германии в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 годов. Но одновременно происходит то, о чем мало кто предполагал двадцать лет назад, во времена, как тогда многие говорили, «полной и окончательной десталинизации страны». Возрастание моральной, национальной ценности победы 1945 года в глазах новой России сопровождается затуханием нравственного чувства, способности реагировать на преступления Сталина, осознавать античеловеческий, противоестественный характер созданного им режима. Нравственное сознание, и прежде всего чувство сострадания, и национальная гордость не только не соединяются в душе многих молодых людей, но становятся антагонистами.

Страх перед правдой, могущей испортить песню так нужного нам гламура победы 1945 года, вызывает сейчас в России, и не только у молодых, какое-то отупение, нарочитую одномерность, линейность мышления, утрату способности видеть драму своей национальной истории, думать о причинах пережитых нами трагедий. Мы осуждаем, к примеру, прибалтов за национальный эгоизм при оценке нашей общей советской истории, за нежелание видеть всемирно-историческое значение подвига советского солдата. Но при этом мы сами ни на йоту не хотим поступиться своим одномерным восприятием победы 1945 года, увидеть, что на самом деле, к примеру, для поляков явная немецкая оккупация сменилась тем, что они называли «диктатом Москвы», оценивали как утрату государственной независимости. Мы до сих пор не хотим признать ту неприятную для нас правду, что не только поляки, но и чехи все 40 лет социализма сожалели о том, что их освободили от немцев не американцы и англичане, а Красная армия.

Стихийно, и прежде всего снизу (и в этом я тоже вижу новизну складывающейся идеологической ситуации), возникает запрет на исследования правды о жертвах и изнанке эпохи социалистического строительства в странах Восточной Европы, на исследования античеловеческой сущности сталинизма как одной из самых жестоких разновидностей тоталитаризма. Модная в СССР в начале 90-х, накануне распада СССР концепция тоталитаризма, обращающая, кстати,  внимание на давно обнаруженное родство репрессивной машины Сталина и репрессивной машины Гитлера, сейчас, спустя двадцать лет, многими нашими авторами осуждается как «лженаучная», «антироссийская» теория. Одновременно выходит из идеологического оборота, так и не укоренившись в обществе, точка зрения, поддерживаемая и руководством РПЦ, согласно которой мы победили не благодаря, а вопреки системе, благодаря тому, что война из сражения во имя «сохранения завоеваний социализма» превратилась в национально-освободительную, в Отечественную войну.

Когда-то, в начале 90-х мне казалось, что на волне характерного для российского человека отвращения к преступлениям фашизма, морального негодования по поводу звериной, античеловеческой природы гитлеризма, легко у него вызвать и моральное отвращение к подобным же преступлениям, совершенным Сталиным, и еще раньше – большевиками во время гражданской войны. Ведь на самом деле сама картина ужасов, пережитых и жертвами фашизма, и жертвами русского коммунизма в целом абсолютно одинаковая. Человеку, стоящему на краю рва и ожидающему выстрела палача, или тому, кого зачислили во «враги народа» во имя исполнения сталинской разнарядки, или тому, кто попался в руки немцев во время облавы на лиц «неарийской внешности», нет никакой разницы, во имя чего его убивают – или во имя победы социализма, или во имя победы «высшей расы».

Штабеля трупов крестьян, и не только украинцев, умерших во время голодомора, умерших потому, что Сталин отнял у них выращенное ими зерно, ничем не отличаются на телеэкране от штабелей трупов узников концлагерей, которые оставляли после себя отступающие гитлеровцы. Сейчас с телеэкрана много говорится о заимствовании в середине 30-х нацистской карательной системой и большевистского и сталинского опыта создания концлагерей, так называемой системы трудового перевоспитания их узников. Идеология тоталитаризма, гласящая: «Всё в государстве, ничего вне государства, ничего против государства», была общей и для СССР и для Германии 30-х годов. Кстати, у нас мало кто знает, что итальянские фашисты критиковали Гитлера за то, что «он взял за основу формулу государственности советского типа» (Эвола).

Надо признать, что технология лечения души шоком правды, на которую возлагали большие надежды и Николай Бердяев и Семен Франк, сейчас в России не работает. Или русские стали уже другими, не теми, с которыми связывали свои надежды философы-веховцы, или их представления о духовной природе русского человека были ложными. На самом деле технология шоком правды дает прямо противоположный результат. Чем вы убедительнее показываете сходство большевистского, сталинского режима с национал-социалистическим, тем больше вы вызываете протест лично против себя. Говорю это на основе многолетнего общения с аудиторией и как лектор, и как комментатор «Русской службы новостей».

Гремучая смесь атеизма с коллективизмом

Казалось бы, что тут страшного. Речь, в конце концов, идет о преодоленном неприятном прошлом. И русские и немцы переболели той же болезнью тоталитаризма, которой в 20-е, правда, в разной мере переболели многие народы Европы, те же итальянцы, венгры и даже прибалты. Объясняю это своим слушателям, опять-таки, ссылаясь на Бердяева, что на самом деле даже в идее коммунизма, не говоря уже об идее фашизма, никакого движения вперед не было, что и в первом и во втором случае речь шла о движении назад, к средневековью, к праву насилия, к примитивному коллективизму, различным вариантам «племенного сознания». У национал-социализма демиургом, целью человеческой истории является арийская раса, а у марксистов – пролетариат как «социальный разум и социальное сердце» всего общества (Карл Маркс). И действительно, национал-социалисты, как и коммунисты, имели один и тот же лозунг «общее выше личного», были противниками христианства и христианской морали, преследовали за инакомыслие. Гитлер сжигал, как и во времена средневековья, «еретические» книги на костре во дворах университетов, Сталин сжигал книги расстрелянных «врагов народа», книги Троцкого, Бухарина в подвалах библиотек. Какая разница? Добавляю от себя. Феодализм состоит в том, что и марксизм, и фашизм отменяют нации как продукт буржуазной эпохи. Марксисты – во имя идеи мирового пролетариата, фашисты – во имя идеи интернациональной германской расы. И марксизм-ленинизм с идеологией классовой борьбы, и национал-социализм с идеологией войны рас несли с собой для своих последователей, сторонников чувство ненависти, настроение агрессии по отношению к тем, кто не входил в круг избранных. В первом случае – по отношению к «отжившим классам», к буржуазии, лавочникам, крестьянам-частникам, во втором – по отношению к враждебным расам, к евреям, цыганам. Идеологи национал-социализма, в частности, Розенберг, призывали своих последователей «не стеснять себя ограничениями морали и права». Вождь Октября Лев Троцкий говорил о том же, о том, что «у революционера не должно быть никаких моральных препятствий для применения неограниченного и беспощадного насилия».

Но все эти примеры, кричащие факты сегодня в России – как об стенку горох. Только один, но показательный пример, студент Сергей из Москвы в прямом эфире на «Русской службе новостей» сказал: «Мой дедушка воевал, был коммунистом, и я никогда не соглашусь, что сталинский строй был таким же тоталитарным, как и гитлеровский, никогда не соглашусь, что СССР погиб сам по себе, без помощи предателей». Я раньше полагал, что характерное для новой России нежелание осознать, осудить преступный характер хотя бы сталинского режима, вникнуть в смысл понятий «репрессии», «репрессивная система», идет от того, что у нее, в отличие от ныне живущих поколений советских людей, нет опыта несвободы. Все это так. Но почему у новой Польши, у новой Чехии, у новой Венгрии, которые оказались лишенными такого «счастья», как опыт несвободы, есть все же сострадание, по крайней мере, к своим жертвам сталинизма, есть понимание того, что навязанный им советский строй был злом, был бедой. Только потому, что социализм был для них делом рук «чужих», СССР, а у нас – «родное дитя»? Не знаю. Но все же сами по себе ссылки на отсутствие опыта «несвободы» у новой России не все объясняют.

Нет модернизации без голоса совести

Опять-таки мы имеем дело с какой-то неразвитостью, нерасчлененностью политического мышления, с неспособностью решить простую умственную задачу, которую решали, кстати, многие советские люди. Ведь нетрудно отделить моральную ценность подвига своего дедушки, который сражался с фашизмом, от характера сталинского режима, характера той эпохи, в которой он жил, воевал. Но, наверное, чтобы согласиться с тем, что СССР, т.е. страна твоего дедушки, тоже мог совершать преступления надо все же осознавать, что есть абсолют, универсальные ценности, ценность уникальной и неповторимой человеческой жизни, ценность прав и свобод личности. Только тогда, когда ты исповедуешь ценности христианской морали и гуманизма, ты наберешься духу признать, что и режим твоего родного дедушки мог быть тоталитарным, мог совершать преступления против человечности. Но вся драма состоит в том, что в новой России, и на уровне обыденного сознания, и на уровне политической элиты, происходит, уже произошла инфляция самой главной универсальной ценности, ценности человеческой жизни. Вместе с затуханием интереса к исторической правде, с ослаблением способности воспринимать трудные, неприятные факты недавнего прошлого, судить о них, ослабевает и без того слабая в России ценность человеческой жизни. К сожалению, новое руководство России не понимает, что нынешние попытки представить вопрос о жертвах и издержках советизации стран, освобожденных от фашизма, как «фальсификацию» правды о войне, сводит на нет все наши разговоры о модернизации страны, о «нашем европейском выборе». При сохранении нашего традиционного пренебрежения к проблеме «жертв», к человеческой жизни в целом, при нашей привычке забывать о совести, когда речь идет о наших победах, не может возникнуть ни правовое сознание, ни гражданское общество. Ценность свободы, прав личности тесно связаны. Их невозможно оторвать друг от друга.

В советское время, по крайней мере в сознании многомиллионной советской интеллигенции, в сознании того же студенчества, была куда более укоренена самоценность и ценность свободы и человеческой жизни, чем сейчас. По крайней мере, нам, студентам МГУ в далеком 1965 году, когда никто и не помышлял о смерти советской системы, не составляло труда понять, увидеть, что фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм» – это протест против сталинизма и созданной им системы, что многое из того, что говорит он как диктор, относится не только к гитлеровской Германии, но и к СССР эпохи Сталина. Мы понимали, что культ фюрера, который разоблачал Михаил Ромм, мало отличается от культа Сталина, что наша однопартийная система мало отличается от однопартийной системы фашистов, что нас сближает с гитлеровским прошлым и культ массы, народа, сама идея превращения человека в винтик, и практика превращения страны в один военный лагерь, из которого никто без разрешения вождя не может выехать. Мы знали, что и у нас любовь к советской системе и верность марксизму-ленинизму носит правовой характер, как во времена Гитлера закон, обязывающий любить фюрера, и что методы борьбы с инакомыслием и превращение людей в восторженных идиотов, а народ – в толпу, у побежденных были подобны победителю. Как я могу, спустя более сорока лет, положа руку на сердце сказать, что начатая еще в советское время критика так называемых извращений культа личности Сталина не подрывала ни нашего оптимизма, ни веры в будущее. Правда об ужасах и преступлениях сталинской эпохи нас обожгла, но не сделала циниками. Даже те, кто вместе с верой в Сталина потерял веру в социализм, не утратили веру в свой народ. Для нашего поколения было само собой разумеющимся, что и царская крепостническая система при всей своей античеловеческой природе во время войны с Наполеоном выражала и защищала национальные интересы, и что подвиг солдата, ценность победы бесценны, даже если они совершались в рамках античеловеческой системы.

Новизна нашего исторического опыта состоит в том, что мы обнаруживаем возможность разрыва с ценностями гуманизма и в условиях политических свобод. У нас, несмотря на все разговоры о возрождении православия, для подавляющего большинства нет даже того абсолюта, той абсолютной ценности, которой для людей Средневековья был Бог. Мы не знаем, что есть абсолютное зло. Ценность Днепрогэса у нас заслоняет ужас голодомора. Абсолютной истины у нас нет, ибо истиной для нас является только то, что служит нашему нынешнему пониманию национальных интересов. Само по себе освобождение от несущих основ сталинизма, от машины репрессий не освобождало нас от структуры мышления, из которой она вырастала. Кстати, Бердяев потому и называл и русский коммунизм и фашизм «новым Средневековьем», что они исходили из принципа лозунгов «цель оправдывает средства». Сами по себе наши нынешние попытки доказать, что нельзя ставить сталинскую советскую систему «на одну доску», «на одну ступень» с фашистской потому, что при всем «подобии» этих «репрессивных режимов» за ними стояли «разные идеалы», разные «идеалы», стремление отделить идеал, цель от средств его достижения и есть наследие Средневековья. У нас сейчас, как назло, соединилось много сил, направленных на искоренение в нашем сознании гуманистических ценностей, кстати, искоренении всех тех ценностей, из которых выросла и великая русская культура, и наша религиозная философия. О негативных последствиях патриотизма в ущерб совести я уже сказал. У нас, в отличие от стран Восточной Европы, предан забвению героизм и тех, кто, если не рискуя жизнью, то точно рискуя свободой, карьерой, выступал против уродств советской тоталитарной системы, кто пытался жить «не по лжи». О какой ценности свободы может идти речь в стране, где инициаторы демократических реформ воспринимаются почти что как предатели, а инициаторы, руководители беспощадного насилия над людьми, массовых репрессий – как настоящие патриоты и настоящие государственники?! Но и этого мало. На ценность свободы наступает и берет ее за горло модная ныне в России идеология особого русского пути. При всех недостатках советского и даже сталинского воспитания нас учили ненавидеть уродства российского крепостничества. А теперь молодежи на лекциях говорят, что крепостного рабства не было, а был только наш исконный русский, общинный коммунизм, была соответствующая якобы нашему национальному характеру коллективизация, монастырская организация труда. И весь этот букет удавок на ценности европейского гуманизма у нас завязывается на нашу так и не преодоленную советскую образованщину, на дефицит элементарных обществоведческих знаний. Кстати, как правило, проповедники русской идеи не знают ни отечественную литературу, ни национальную историческую, общественную мысль.

Поражает, что зашоренностью, нерасчлененностью сознания отличаются и государственники-патриоты и представители либеральной оппозиции. У первых получается, что советский строй и особенно его идеология при всех тех жертвах, которые он принес народу, все же является благом, добром и прежде всего потому, что он обеспечил решающую роль в победе над фашистской Германией. У вторых получается, что любой противник сталинской тоталитарной системы, даже если он боролся с советской системой в рядах вермахта, если даже онизменил присяге и перешел на сторону врага, как это сделал предатель Власов, достоин если не одобрения, то хотя бы реабилитации. К сожалению, Гавриил Попов, который рискнул в своей новой книге поставить вопрос о реабилитации генерала Власова как врага Сталина и советской системы, не принимает во внимание, во-первых, что бывают в национальной истории случаи, когда репрессивные режимы  решают национальные задачи, обеспечивают, как в нашем случае, сохранение государственности.

И последнее, самое важное и самое трудное. Понятно, что долго жить в нашей идейной пустоте мы не можем. Альтернативы европейской системы ценностей, выросшей из христианской идеи морального равенства людей, чувствам и ценностям гуманизма нет. Любители порассуждать об особых российских моральных ценностях просто не знают, что на самом деле русская духовность в лице своего гения Федора Достоевского зиждется на идее самоценности каждой человеческой жизни, что человек, а тем более население страны, не может быть средством, что даже будущее счастье всего человечества аморально, если оно построено на слезах одного замученного ребенка. Кстати, о чем у нас мало кто знает, что задолго до Достоевского увлекающийся социалистическими идеями Александр Герцен, ужаснувшись крови революции 1848 – 1850 годов, сказал, что все эти, как у нас сейчас любят порассуждать, «цели», «идеалы» напоминают Молох, который «в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле». Отсюда и вывод, что «цель для каждого поколения – оно само». И самое важное. Гуманистическое сознание не отделяет моральное качество идеала от морального качества средств его достижения.

Мы до сих пор не можем понять, что если ты исповедуешь ценности гуманизма, исходишь из идеи абсолютных, неотчуждаемых прав личности, то для тебя не только Сталин, но и Ленин, всерьез полагавший, что во имя победы «диктатуры пролетариата» стоит идти на «жертвы, каких никогда не знала история», речь идет о массовой гибели людей, являются преступниками. Для человека с правовым сознанием партия, покушающаяся на собственность, права, жизнь своих сограждан или, как при Сталине, населения других стран, является преступной. Вот, кстати, почему идея диктатуры пролетариата, исходящая из упомянутой выше веры Маркса в его избранничество как «социального разума и социального сердца» нации несет в себе такую же агрессию, как идея «высшей расы». В рамках европейского гуманизма очевидно, что любая идея избранничества, наделения одного класса или одной нации правом использовать насилие над другими, является преступной. А как по-другому относится к партии, один из вождей которой, речь идет о Григории Зиновьеве, в открытую говорил, что большевикам придется избавиться от тех «десяти миллионов», которым они, большевики, «не имеют, что сказать». Вот почему депутаты Европарламента и не только депутаты из бывших прибалтийских республик, из бывших социалистических стран Восточной Европы, к примеру, француз Патрик Луи, настаивают на том, что «в нацизме, ленинизме-сталинизме есть общая составляющая – тоталитарный режим и миллионы жертв».

И, наконец, традиционный русский вопрос: «Что делать?» Я думаю, «леность ума», о которой любит говорить наш Президент, надо преодолевать всем без исключения, в том числе и самой власти. Много ума не надо, чтобы, не покушаясь на несомненную моральную ценность победы 1945 года, одновременно остаться европейцами и раз и навсегда осудить преступления сталинизма. Ума много не надо, чтобы понять, что у нас есть все возможности и в глазах, что меня больше всего интересует, новой молодой России расширить круг наших исторических побед. Ведь наш российский народ не только сыграл решающую роль в разгроме национал-социалистического тоталитаризма, но и он сам, постепенно, кстати, по инициативе КПСС освобождался от уродств собственного сталинского тоталитаризма. Мы, в отличие от немцев, сами себя освободили от тоталитаризма, должна была сказать наша делегация на заявление ОБСЕ, осуждающее преступления тоталитарных режимов.

Надо использовать для укрепления национальной гордости и победы на пути свободы, моральные победы тех, кто боролся, противостоял террору советской системы на протяжении всей ее истории. Раз вы говорите, что вы возвращаетесь в Европу, что вы покончили с коммунистической привычкой сорить людьми, то будьте последовательны и согласитесь, что все те, кто сопротивлялся большевистской, а затем советской власти, тоже были героями и достойны поклонения. А новая Россия практически ничего не знает ни о подвиге тех, кто пошел добровольно на смерть во имя своей православной веры, ни о массовом сопротивлении крестьян насильственной коллективизации, ни о подвиге тех, кто, рискуя всем, выразил публично у стен Кремля свой протест на ввод советских войск в Чехословакию в августе 1968 года, кто создал самиздат, распространял его произведения. Вспомните о сотнях, тысячах узников Владимирской тюрьмы, которые отсиживали долгие сроки за свои антисоветские, антикоммунистические убеждения. И, наконец, самое существенное. Не будет никогда Россия морально здорова, пока она не сможет по достоинству, честно оценить вклад Горбачева и его перестройки в дело окончательного освобождения страны от сталинского наследства. Не делает чести тем нашим политикам, которые стали русским «всем» умолчание об исторической роли перестройки в деле полного и окончательного разрушения красного тоталитаризма. Пора осознать, что победа над леностью своего ума и своей души, способность принять трудную правду своей национальной истории, осознать истоки своих бед и поражений иногда не менее важны, чем победы русского оружия.

НГ, НГ-политика, 03.11.09.

Comments are closed.