«Вестник аналитики». Публикация разделов книги «Прощание с социализмом». 2005 год, № 3(20)

Рубрика: "О ПЕРЕЖИТОМ", автор: Александр Ципко, 18-01-2010

Сегодня меня часто спрашивают: когда в ЦК КПСС созрело намерение отпустить страны Восточной Европы восвояси? Когда в ЦК КПСС пришли к мысли о неизбежности распада мировой социалистической системы? Почему ЦК КПСС ничего не предпринял, чтобы спасти социализм в Восточной Европе?

Но я и к своему собственному удивлению не могу дать точный и однозначный ответ на эти вопросы. Да, я работал в Отделе, а потом с сентября 1988 года в подотделе социалистических стран Международного отдела ЦК КПСС в то самое время, когда это чудо ХХ века произошло. Три года и три месяца с декабря 1986 по март 1990 года без какого-либо перерыва, как один затянувшийся день я провел в третьем подъезде серого здания на Старой площади. Все, что произошло в это время и в ЦК и в «своих» странах, в Польше, Венгрии, ГДР я наблюдал с близкого расстояния. Неверна, не выдерживает критики бытующая и сейчас в России и на Западе версия о якобы «недостаточной информированности ЦК», о том, что там не имели ни малейших представлений о процессах, происходящих в Восточной Европе. И наши посольства в странах Восточной Европы, и сидящие под их крышей работники КГБ, ГРУ оперативно информировали о малейших изменениях в намерениях руководства этих стран, о поведении и тактике оппозиции.

Но именно потому, что я, как и все мои коллеги, наблюдал процесс с близкого расстояния и видел все детали, мне трудно выделить во всем этом процессе критическую переломную точку. Это все равно, что смотришь интересный фильм, захватывающий тебя с первого кадра. Ты все время ждешь самого главного, развязки. Но когда она наступила, тебе кажется, что ты о ней уже знал заранее, что развязка должна была произойти только таким и никаким другим способом.

Точно так я и воспринял «бархатные революции» в странах Восточной Европы, как нечто такое, о чем я знал заранее, что было неотвратимо. Принял эти события с радостью и облегчением. Но тем не менее я при всех усилиях и при всем напряжении памяти не могу выделить тот момент, когда такая мысль пришла мне в голову, когда я понял, что это неотвратимо.

Легко сказать, когда ЦК КПСС отказалось от брежневской доктрины ограниченного суверенитета. Это произошло в мае 1986 года, когда Политбюро ЦК КПСС приняло и одобрило меморандум Горбачева о пересмотре отношений с «братскими компартиями» стран Восточной Европы.

Это был первый секретный документ, который я держал в жизни в руках и с чтения которого начался мой первый рабочий день в ЦК КПСС. В нем говорилось, что прежняя практика «окрика», «одергивания», «понукания», «командования» нанесла громадный вред отношениям КПСС с коммунистическими партиями стран Восточной Европы, породила неискренность, формализм. Практика «патернализма» и одергивания, говорилось в этом меморандуме, сдерживает активность братских партий, мешает им искать и находить самостоятельные решения.

Не хочу ничего задним числом привносить в прошлое. Но если этот документ будет когда-нибудь напечатан, по сути он весь пронизан критикой и осуждением не только брежневской доктрины ограниченного суверенитета, но и всей прежней практики диктата СССР над Восточной Европой. Примечательно, что этот революционный меморандум Горбачева был единогласно поддержан старым Политбюро, консерваторами Громыко, Соломенцевым, Чебриковым. Все те три новых принципа, на основе которых Горбачев строил свои отношения со странами Восточной Европы, начиная с 1986 года, принципы равенства, самостоятельности и экономической взаимовыгоды, были сформулированы в решениях Политбюро старого состава. И этот факт говорит о многом.

Во имя исторической правды надо признать, что именно старое Политбюро открыло в 1986 году зеленый свет тем реформам в Восточной Европе, которые необратимо вели к самораспаду социализма, к освобождению Восточной Европы от коммунизма. Они, «старики», вместе с Горбачевым сдвинули колесо истории с мертвой точки. Но одновременно они, «старики», сами похоронили и «социалистическую Россию».

Так что задним числом, сегодня, можно только очертить логику развития событий, которая, как выяснилось, неотвратимо вела к поражению коммунистов в Восточной Европе. Но очень трудно сказать, когда, в какой момент для меня, для моих коллег стала очевидной эта неумолимая логика развития событий. Но я знаю, все они были убеждены, что они спасают социализм, что социализм можно было спасти.

Но сначала, как я пытался показать, был комплекс вины за грех. 1968 год, затаенная надежда, что если бы не вмешались, не помешали, Дубчеку удалось бы реформировать социализм, придать ему божеский облик.

Желание искупить вину воплотилось в политику развязывания рук «братским компартиям», в прямом подталкивании правящих коммунистических и рабочих партий к демократическим реформам.

Конечно, такие требования шли от самих партий, прежде всего от ВСРП. Секретари этой наиболее либеральной и реформистской партии уже с начала восьмидесятых годов, сразу же после введения в декабре 1981 года военного положения в Польше, начали активно критиковать брежневскую доктрину ограниченного суверенитета. Взамен они выдвигали принцип верховенства национальных интересов над интернациональными, согласно которому национальная коммунистическая партия прежде всего несет ответственность перед своей нацией, народом, а потом, во-вторых, она должна заботиться о благе мирового коммунистического движения.

Но общим и для реформаторов в Восточной Европе, и для руководства ЦК КПСС 1986 года было убеждение, что правящие коммунистические партии в состоянии сами, опираясь на собственные силы, решать эту задачу, в состоянии консолидировать нацию, преодолеть экономические трудности, сохранить свою руководящую роль в условиях демократии[1].

Повторяю. Вот эта вера, вернее, этот социалистический самообман и привел, в конце концов, к гибели коммунизма в Восточной Европе. Поэтому трудно найти какое-то конкретное лицо, какое-то отдельное решение, которое сыграло решающую, главную роль в освобождении Восточной Европы.

Демиургом истории, как в конце коммунистической эры, так и в ее самом начале, был соблазн, все тот же большевистский соблазн совершить то, чего раньше никто не совершал, соединить то, что по природе своей несоединимо, соединить сталинский социализм с демократией, соединить общественную собственность на основные средства производства с рынком и, самое главное, добиться любви народа к коммунистам, рассказывая всю правду об их преступлениях. Везде, и в Москве, и в Будапеште, и в Варшаве, с начала перестройки все двигались, обгоняя друг друга, к обрыву, к пропасти. Но ведь надо быть справедливым. Пытался соединить несоединимое еще Хрущев. Он тоже верил, что после всех разоблачений преступлений Сталина советские люди проникнутся новой, более чистой верой в идеалы социализма.

Как только эта утопия соприкасалась с жизнью, как только демократия дотрагивалась до устоев этой власти, все начинало рушиться.

Я не думаю, что Горбачев спровоцировал бы конфликт между Хонеккером и партией, если бы он предвидел, чем все это кончится. Точно знаю, что не предвидели этого и его помощники, которые, как я потом расскажу, по подсказке Б. Энгхольма, заложили эту бомбу в речь Горбачева[2]. Прозрачный намек Генерального секретаря ЦК КПСС на то, что в СЕПГ есть интеллектуальный потенциал, могущий сделать то, что не в состоянии сделать Хонеккер, как оказалось, не только подтолкнул к переменам в руководстве СЕПГ, но, в конечном счете, и к объединению Германии, перемене всей геополитической ситуации в мире[3].

Но когда в межународном отделе ЦК КПСС  в середине октября 1989 года решалось, как и каким образом Горбачеву отмежеваться от нынешнего руководства СЕПГ, подтолкнуть эту партию к демократии, к союзу с оппозицией, никто не имел ни малейшего представления, чем это кончится, не видел, не понимал, что, добиваясь отставки своего оппонента Хонеккера, Горбачев тем самым добивается отставки «первого социалистического государства на немецкой земле». Если честно, то не понимал и не предвидел в ясной форме этого намека на новые силы в СЕПГ и я. Хотя вся эта августовская история с беженцами из ГДР более чем красноречиво свидетельствовала о крахе ГДР. Хотя я, наверное, одним из первых в Отделе, вопреки общепринятому мнению, пришел к выводу, что ГДР является «самым слабым звеном восточноевропейского социализма», что это государство держится на волоске. За что, кстати, и был принят на работу в отдел ЦК КПСС.

Но одно дело обладать теоретическим сознанием изначальной несостоятельности, противоестественности восточноевропейского социализма, к примеру, ГДР. И совсем другое – обладать конкретным предметным образом распада, разрушения этих режимов.

Этот образ у меня появился в сознании только тогда, когда все произошло.

Зримый образ конца кардинальных перемен в жизни Европы помню точно. У меня он ассоциируется с выступлением Мечислава Раковского перед аппаратом ЦК КПСС в конце октября 1989 года. Он еще Первый секретарь ПОРП, его еще по инерции, как соратника, принимает Горбачев со всеми почестями. Но он уже не власть, он никто. Он тот, кто сам похоронил социализм в Польше.

И надо отдать должное Раковскому. Он понимает, что не может вызвать добрых чувств у аппарата ЦК КПСС, для него он живой, образ угрозы, беды, которая нависла и над этими людьми. И он весь как пружина, взъерошенный, как сгусток нервов, с первой фразы дает бой. «Я пришел встретиться с Вами, – говорит Раковский, – не для того, чтобы выслушивать обвинения и упреки. Скажу сразу. Я не продавал социализм. По той простой причине, что его продать нельзя. Он никому не нужен. Все, что мы с вами построили, на что потратили сорок лет, а вы семьдесят, не стоит ломаного гроша, с ним ничего нельзя делать. Даже гордость польского судостроения -–Гданьскую судоверфь – никто не хочет покупать. Так что не надо обвинять меня в том, что я продал или распродаю социализм. Нельзя продать то, что не имеет цены».

Так с образом ироничного, желчного Раковского, почти живым воплощением дьявола, дающего превентивный отпор аппарату ЦК КПСС, запечатлелся у меня конец социализма в Восточной Европе. Как все просто. Было все. А теперь ничто. Тень прошлого, прошлой власти, надежд[4].

Правда, где-то за два месяца до Раковского был в ЦК КПСС другой гость из Польши. По нашей вместе с Мариной Павловой-Сильванской инициативе впервые в третий подъезд ЦК КПСС вошел представитель «Солидарности», почти легендарный по тем временам Адам Михник. Он в своих традиционных протертых джинсах и не по сезону стоптанных сандалиях пришел с моей помощью представить в ЦК новую польскую власть.

Правда, никто из руководства отдела не захотел воочию увидеть результаты своих реформаторских усилий, увидеть, как выглядит обновленный социализм в Польше. Уровень приема был «понижен». Но все же вечером был официальный банкет в зале приемов гостиницы ЦК КПСС «Октябрьской», пришел заместитель заведующего Рафаил Федоров, сменивший на этом посту Шахназарова, было много хорошей еды, водки и хороших закусок, и как всегда ироничный Адам Михник, полушутя, полусерьезно подымал тосты в честь переломного момента в истории, начала дружбы и сотрудничества между «Солидарностью» и ЦК КПСС. И он, Адам Михник, как я помню, искренне радовался успешному окончанию своей миссии, наведению мостов между противостоящими совсем недавно друг другу политическими силами[5].

Перемены в этом, 1989 году происходили так быстро, что мы все, кто был вовлечен в этот процесс, менялись так же быстро, как страна, каждый новый день вставали утром новыми людьми, поэтому столь же быстро утратили способность чему-то удивляться.

На мой взгляд, никто ни в ЦК, ни в руководстве страны не заметил ухода Восточной Европы, распада мировой социалистической системы, потому, что все помыслы, интересы были устремлены во внутрь, на то, что происходит в стране. К примеру, прямая трансляция заседаний Первого съезда народных депутатов СССР для нашей интеллигенции была куда более важной революцией, чем судьбоносный «круглый стол» в июне 1989 года в Польше.

Не знаю. Не люблю мистики. Но нельзя не видеть, что на этот раз история делала все возможное и невозможное, чтобы помочь Восточной Европе, чтобы даже твердолобые консерваторы «проморгали» происходящие перемены.

Но до этого, до переломного 1989 года, до пресыщения образами и символами буквально хлынувших перемен, лично у меня была только идея, явное или неявное убеждение в обреченности этого восточноевропейского социализма.

По этой причине слова, свидетельствующие о том, что у окружающих меня людей  присутствуют такие же убеждения, не вызывали особой реакции. За пятнадцать лет работы в институте Богомолова я привык к разговорам об обреченности восточноевропейского социализма, к ожиданиям того момента, когда все это рухнет[6]. Надо быть честными. Подавляющая часть моих коллег из ИЭМСС АН СССР не только предчувствовала, но и ждала этого краха.

Поэтому меня не удивляло, что секретари ЦК, члены Политбюро вдруг начинали также здраво мыслить, как мыслили всегда мои коллеги в ИЭМСС.

Помню, как-то в начале 1989, скорее всего в феврале, попросил меня придти в первый подъезд ЦК, в приемную Яковлева его главный помощник, «правая» и «левая» рука Николай Алексеевич Косолапов.

Он только что вышел от шефа, был озабочен. «Александр Николаевич просит помочь, чем можете, – обратился он ко мне. – Нужны материалы, записки, старые, новые, где бы раскрывалась реальная картина положения в странах Восточной Европы, реальные перспективы правящих партий удержаться у власти. Шеф намерен добиваться на Политбюро пересмотра всей нашей стратегии в отношении Восточной Европы. Пора, пока не поздно, принимать серьезные решения. Иначе конец».

Казалось бы, я двадцать лет, после августа 1968 года, только и ждал момента, когда наши руководители перестанут мучить Восточную Европу и дадут этим несчастным странам право жить, как они хотят, как они привыкли.

Но когда это свершилось, когда я из услышанного смог понять, что свершилось, созрел момент для чуда, у меня внутри ничего не проснулось, ни чувство радости, ни чувство облегчения. Ни даже желания помочь Яковлеву найти убедительные аргументы, подталкивающие Политбюро к здравым решениям. Мне в этот момент уже была неинтересна судьба этих стран. Как будто это уже решенный вопрос, как будто эти страны уже освободились от коммунизма.

Даже слова Коли Косолапова, что Яковлев настроен решительно, что хватит навязывать с помощью войск «любовь и дружбу», как помню, не вызвали особых реакций, не были откровением и чем-то неожиданным.

И это было вызвано не только тем, что в подсознании я уже давно был готов к такому исходу. До того, как я услышал от Николая Косолапова о решимости Яковлева деидеологизировать наши отношения с Восточной Европой, я уже десятки раз за время работы в Отделе ЦК слышал подобные высказывания.

Уже в 1987 году Вадим Медведев давал нашим сотрудникам задание выяснить экономическую целесообразность постоянной материальной политики правящих коммунистических партий Восточной Европы. И уже тогда выкристаллизовались две противостоящие друг другу точки зрения на этот счет. Одни сотрудники Отдела, опираясь на экспертные оценки ИЭМСС АН СССР считали, что для СССР не выгодно продлевать жизнь коммунистических режимов в Восточной Европе, вкладывать средства туда, откуда никогда не будет отдачи.

У меня нет под рукой всех этих документов. Я к их подготовке не имел никакого отношения. Но хорошо помню лежащие в основе этой пессимистической концепции аргументы. На экспорте нефти в эти страны по «идеологическим» ценам мы теряем 20 млрд. долларов в год. При этом и Хонеккер и Живков занимаются реэкспортом нефти на Запад. Никакой благодарности за эту помощь от населения стран Восточной Европы мы не получаем. Более того. В странах Восточной Европы и, прежде всего, в Польше, население убеждено, что СССР всех обкрадывает, у всех все забирает. Росту этих настроений, как мы знали, во многом способствует само руководство этих стран.

Поддерживая непопулярные режимы в Румынии, Чехословакии и ГДР, мы вызываем огонь на себя, подрываем и авторитет своей страны, и авторитет начавшейся перестройки.

Здесь же обычно писалось, что во имя идеологических соображений, чтобы держать на плаву эти режимы, мы консервируем невыгодное для себя соотношение между экспортом изделий машиностроения и экспортом сырья, во имя идеологии вынуждены покупать в странах Восточной Европы их плохие машины и станки, тем самым усугубляя их собственное отставание.

Доказывалось, что и с военно-стратегической точки зрения мы ничего не выигрываем, навязывая народам Восточной Европы непопулярные режимы. Перманентный политический кризис в Польше, Чехословакии, Венгрии, постоянная угроза массовых волнений делает вообще непредсказуемой ситуацию в этом регионе.

И здесь же, в это время группа заместителя заведующего Отделом Рыбакова искала другие аргументы в пользу сохранения старых правил игры, прежде всего экономического характера. Обращалось, кстати, внимание на то, что на ширпотребе из Восточной Европы, который мы покупаем взамен на нефть, мы не плохо зарабатываем, к тому же смягчаем хронический товарный дефицит в стране, тем самым предотвращаем рост недовольства.

Все это было предметом дискуссии, анализа задолго до «бархатных революций». Александр Проханов, который сегодня критикует Горбачева, перестройщиков за то, что они разрушили так называемое «геополитической предбрюшье» СССР, может себе позволить роскошь говорить о том, чего не знаешь и в чем не разбираешься. Но мои коллеги, как правило в прошлом дипломаты, ученые, журналисты, прекрасно знали свой предмет исследования и наблюдений, прекрасно знали Восточную Европу, изучению которой они посвятили всю свою жизнь. Надо отдать должное и Вадиму Медведеву как секретарю ЦК. За два года и он стал прекрасно разбираться в ситуации, складывающейся в Восточной Европе.

Было бы даже странно, если бы аналитики, прежде всего, консультанты Отдела социалистических стран ЦК, не допускали, не прогнозировали такие события, как «бархатные революции» 1989 года. Ведь ежу было понятно. Цикличность и повторяемость кризисов в наиболее развитых странах Восточной Европы (речь идет о кризисе 1953 года в ГДР, 1956 года – в Венгрии, 1968 года – в Чехословакии и целой цепи кризисов в Польше 1956, 1968, 1970, 1974 и 1980 – 1981 годов) красноречиво свидетельствовало о неудаче всей этой сталинской затеи.

Советская модель социализма в Восточной Европе не прижилась и держится по сути только на наших танках.

Так что, как понимаете, меня никак не могло удивить сообщение, что Яковлев решился обнародовать эту правду, сказать, что король социализма в странах Восточной Европы был и остается голым, что сталинский эксперимент не состоялся. Если бы нашей страной правили вменяемые люди, то они уже после смерти Сталина должны были искать компромиссы и заняться финляндизацией Восточной Европы. Тогда бы не было этого бесконечного позора. Танки, танки. А потом декабрь 1981 года в Польше. И опять во имя того, чтобы избежать встречи с советскими танками.

Меня, повторяю, в данном случае не интересует сам по себе факт подготовки в начале 1989 г. заседания Политбюро, посвященного судьбам Восточной Европы. Его решение и их последствия – это предмет особого документального исследования. Я в своих свидетельствах хочу только отфиксировать факт готовности в начале 1989 года руководства и работников международного отдела, по крайней мере Яковлева, его помощника Косолапова и мою, к коренному изменению наших отношений с Восточной Европой, зафиксировать факт моральной готовности к поражению в этих странах коммунистов. Это уже был перелом в настроениях и, следовательно, в политике.

Ни я, ни мои коллеги не представляли себе толком, как эта смена власти повлияет на СССР, как уживутся несоциалистические страны с СССР, который как нам тогда казалось, еще долго будет верен «социалистическому выбору». Об этом всерьез никто тогда не подумал. И сейчас, спустя три года, сам по себе этот факт подталкивает к серьезным размышлениям.

Но после 1988 года почему-то стало ясно, что и СССР, и Восточная Европа уже вошли в новую, начали другую историю.

Голос оппозиции становился все сильнее. Правящие компартии за этот год стали другими[7].

Впрочем, для истории, для тех, кто будет изучать причины и истоки «бархатных революций» 1989 года, на мой взгляд, будет интересен не сам факт прозрения кремлевских реформаторов, факт, произошедшей в 1989 году переоценке ценностей.

Более важно и интересно понять, почему эти несомненно образованные и умные люди с таким опозданием пришли к тому, что лежало на поверхности.

Допустим, в отношении перспектив социализма в СССР у консультантов Отдела ЦК КПСС, были основания на что-то надеяться. Все-таки России социализм никто не навязал, она к нему пришла в результате гражданской войны, в которой победило наиболее сильное и организованное большинство. Черпать свою веру в долголетие социализма в СССР можно было и в инертности советского человека. Он в подавляющем большинстве был вылеплен по социалистической мерке, был продуктом семидесятилетней советской истории. Так что, как мне кажется, все те из руководства ЦК, кого я знал, могли в первые годы перестройки вполне искренне верить, что Горбачеву в России удастся то, что помешали сделать Дубчеку.

Но откуда могла у здравого, знающего историю Восточной Европы специалиста появиться вера в возможность спасения социализма в этих странах, и особенно в Польше, где коммунисты все время сидели как на вулкане и где всегда делили власть в Костелом.

Я помню, как умный и здравый Яковлев на встрече с секретарем ЦК ПОРП Чиреком в ноябре 1987 года искренне зажегся всеми по сути утопическими идеями, которыми тогда, накануне VI Пленума ЦК ПОРП жило руководство партии. Он действительно верил, что руководство ПОРП, признав обоснованность протеста рабочих против власти в 1981 году, признав свои ошибки, начиная свою польскую гласность, сможет расположить к себе общество, достигнет национального согласия. Он верил, что ПОРП удастся нейтрализовать главный источник конфликтов, раскол между руководством партии и польской интеллигенцией[8].

За три с лишним года работы в Отделе ЦК я не встретил ни одного сотрудника, тем более консультанта ЦК УПСС, который бы вслух одобрял интервенцию государств Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года.

Я не настаиваю на том, что в отдел социалистических стран ЦК КПСС с начала перестройки подбирали только тех, кто был приверженцем пражской весны и осуждал оккупацию Праги в августе 1968 года. В отделе, где я в это время работал, были представители самых различных поколений аппарата, люди самых различных взглядов. Я только обращаю внимание на то, что интеллектуальную и политическую атмосферу в Отделе в это время определяли либерально настроенные консультанты. Для них, для Федорова, Коликова, Антясова, Мушкатерова, Остроумова было ясно, что авантюры типа интервенции 1968 года уже невозможны, что с помощью силы, давления уже невозможно ни в Польше, ни в Венгрии удержать коммунистов у власти.

Именно радикализм в оценке 1968 года и объединял консультантов Отдела ЦК с наиболее колоритными и яркими фигурами академических шестидесятников. По крайней мере Женя Амбарцумов, Марина Павлова-Сильванская, Владислав Дашичев в эти годы намного больше времени проводили в Отделе ЦК, чем в своем ИЭМСС.

Начинали наши руководители, давая очередное задания, за упокой, а кончали всегда здравицей в честь обновленного социализма, но, самое главное, в честь дружбы и сотрудничества народов, познавших радости и свободы грядущего демократического преображения СССР и ПНР.

Когда мы начинали (речь идет о 1987 годе) работать над очередным документом о польских сюжетах, как правило, проговаривались вслух довольно жесткие и смелые суждения о польском социализме. На этом этапе исходный грех восточноевропейского социализма обнажался вполне определенно. Правда, здесь же объяснялись и мотивы нашей смелой записки на Политбюро. Говорилось и о том, что мы обязаны просвещать консерваторов, и о том, что, раскрывая правду о стартовых условиях социализма в Польше, мы имеем больше шансов добиться поддержки для радикальных реформ Ярузельского, развязать ему руки[9].

Наши руководители давали волю всем своим затаенным мыслям, а я сидел и записывал. И в результате получался довольно убедительный текст. К примеру, «ПНР принадлежит к числу тех социалистических государств, в которых установление нового строя явилось в большей степени следствием итогов второй мировой войны, нежели результатом революционной борьбы широких трудящихся масс. Левые силы в Польше и традиции составляли «революционное меньшинство» и не имели массовой поддержки у населения. Отсюда и задача бороться за социализм в условиях социализма, перестраивать его структуры, многое начинать заново, доделывать недоделанное».

Но когда я приносил им то, что я по сути записал с их слов, они начинали кочевряжиться, недовольно бурчали, требовали чего-то другого, о чем даже речь не шла. «Так нельзя, – говорили они мне. – Своими откровениями мы только подведем Горбачева, который в Политбюро отвечает за наш отдел. Много ума не надо, чтобы сказать то, что все знают, что поляки не любят свой социализм. Надо делать акцент на другом, на упущенных возможностях, на том социализме, который мог бы отвечать национальным традициям. Так мы больше поможем Ярузельскому, дадим зеленый свет его реформам».

Я уходил и писал другой текст. К примеру, о том что в нынешних условиях «сращивание Польши с социализмом, как справедливо считает руководство ПОРП, возможно только путем сращивания социализма с «польскостью». Гуманизация социализма в Польше должна идти прежде всего путем достижения более органичного, чем прежде, сочетания универсального с польской самобытностью. Вот исходные идеи теоретической части проекта доклада на VI Пленуме ЦК ПОРП. Социалистическое возрождение в Польше, таким образом, связано с реабилитацией так называемой польской постепенной, демократической, безболезненной дороги к социализму, разработанной польскими коммунистами в условиях войны и отстраненной в период кампании 1948 года по борьбе с так называемым «правонационалистическим уклоном» в партии. Тогда и сейчас речь идет о том, что польские коммунисты не должны механически копировать чуждый опыт, а черпать образцы устройства национальной жизни социалистической Польши из демократического духа польского народа, проявлять способность к компромиссам, терпимость, исходить из признания целесообразности и общественной полезности (в дополнение к обобществленному хозяйству) так называемой частной инициативы, контролируемой и направляемой государством, семейного производства на земле, многопартийности как прочной основы польской политической системы, мировоззренческого плюрализма»…

И видит Бог. Если бы кто-то из разоблачителей «партийного аппарата» и «партийных привилегий» представлял себе, какие это были муки, как трудно было быть консультантом ЦК КПСС.

Я приносил своим шефам новый текст, где в соответствии с их указаниями не было никаких упоминаний о первородном грехе восточноевропейского социализма, а весь акцент был на упущенных возможностях, на ошибках вероломного Сталина, который погубил в зародыше национальные модели социализма.

И опять мои труды шли насмарку. История теперь никого не волнует, говорили они мне. «Если идти от печки, то надо упоминать и о кризисах. Это долго. Мы же с вами не пишем научный трактат о судьбах польского социализма. ЦК КПСС не Академия наук. Мы должны только объяснить, почему необходимо дать зеленый свет перестройке в Польше, поддержать реформаторские начинания Ярузельского. И ни в коем случае теперь, – настаивали они, – не надо пугать наше Политбюро Польшей и особенно польскими кризисами, польскими конфликтами. Они и так перепуганы перестройкой. Нужны совсем другие акценты, к примеру, мысль о том, что по остроте проявления польских кризисов трудно составить точное представление об их опасности и в целом о политической особенности в польском обществе»[10].

Так мы со своими шефами выходили на чистую и прямую дорогу апологетики политики национального согласия. Тут все шло гладко, без сучка и задоринки. «Кто доказал, что нельзя обновить государственный аппарат и привлечь к управлению социалистической страной умных людей, наиболее квалифицированную часть интеллигенции?» – спрашивали они себя. И сами себе отвечали: «Никто. Поэтому необходима новая политика,  добивающаяся союза партии с наиболее квалифицированной частью общества и, прежде всего, с наиболее авторитетными представителями интеллигенции. Нам надо доказать, что именно этой дорогой укрепления авторитета ПОРП, ее связей с массами идет Ярузельский. Надо доказать, что союз ПОРП с наиболее конструктивной, здравомыслящей часть. Интеллигенции не только нужен, но и возможен».

И все это говорилось искренне, шло от убеждений, от внутренней уверенности, что все это возможно, осуществимо, что стоит помочь Ярузельскому, поддержать его политику диалога с оппозицией и все получится.

Еще раз задаю себе вопрос. Откуда, где истоки этой слепоты, веры в невозможное? Ведь умными людьми были все наши реформаторы.

Я еще понимаю истоки реформаторской слепоты партийной интеллигенции Восточной Европы, к примеру, Мечислава Раковского. Он был до кончика ногтей левый, социалист. Что его, кстати, очень роднило с такими нашими шестидесятниками, как Рой Медведев, Отто Лацис, Михаил Шатров.

Поэтому он, как и они, был приговорен верить в возможность спасения социализма, ПОРП, сохранения ее руководящей роли коммунистов.

Сама мысль о реставрации белой Польши, возвращения к власти Костела, националистов была для Раковского нестерпимой.

Отсюда и все утопии Раковского, которыми он соблазнял Ярузельского и Политбюро ЦК ПОРП в 1987 году[11]. Отсюда и необъяснимая, ничем не оправданная не просто для поляка, а для умного поляка вера в то, что ПОРП в состоянии усилить свое идеологическое влияние в общества, что все беды этой партии от недооценки идеологической работы, что ничего не мешало ей и не мешает в условиях гласности, открытой полемики с Костелом и оппозицией отстоять свою марксистскую правоту и, самое главное, привлечь на свою сторону и «колеблющихся» и молодежь[12].

Но что, повторяю, заставляло таких прагматиков, как мои руководители, всегда отдававших себе отче и о подлинной цене ПОРП, и о подлинной цене польского социализма, верить во все эти чудеса, что, к примеру, на «польской грядке» вырастет социализм?

Я не психоаналитик и не владею категориями этой науки. Но мне кажется, что и здесь мы имеем дело с теми же процессами замещения и вытеснения исходной правды, природного здравого смысла, различного рода мифами, а может быть, различного рода страхами.

Догматикам и консерваторам старой коммунистической генерации было проще и жить, и править страной. Они были циниками и прагматиками. Да, они прекрасно отдавали себе отчет, что все это построено на крови и насилии, что другим способом построить социализм невозможно. Но как здравые и прагматичные люди они делали  отсюда правильные выводы. Раз мы хотим остаться у власти, то надо «держать и не пущать».

Для этой цели прежде всего и была размещена в Восточной Европе громадная армия. Не случайно, к примеру, в Венгии все советские воинские подразделения были расположены не на Западе крупных городов, Будапешта, Дебрецена, а на Востоке. Они были призваны не столько отражать агрессию с Запада, сколько облегчить продвижение советской армии в стране в случае нового восстания.

Что же касается наших реформаторов, страдающих синдромом Пражской весны, то им было труднее совладать с правдой и со своим умом, труднее было выработать и цельную политику, и цельную идеологию. Их беда, а счастье народов Восточной Европы, состояло в том, как я попытался доказать в этой главе, что они все-таки вопреки всему, надеялись сделать то, что до сих пор ни у кого не получалось.

Конечно, если бы в Польше в 1986 или в 1987 году начались волнения, то я убежден, что и Горбачев, и все герои моей книги сделали бы все возможное, чтобы не допустить трагедии, не допустить вооруженного вмешательства[13].

Но в то же время мы должны понимать и отдавать отчет, что благодаря социалистическому романтизму, раздвоенности сознания кремлевских реформаторов, благодаря их стремлению интернационализировать перестройку, и Польша, и Венгрия, и Чехословакия успели проскочить опасную зону истории, когда назревающие конфликты, назревающие революции могли натолкнуться на сопротивление «старой гвардии». Благодаря начавшейся и одобренной Горбачевым политике обновления и демократизации социализма к моменту начала «бархатных революций» в руководстве правящих партий уже не оказалось «твердолобых», которые бы решились с оружием в руках защищать «завоевания социализма». Политика демократизации зашла уже так далеко, что у коммунистической «консервы» уже не было никаких сил вернуть общество в дореформенное состояние.

В сущности, в таких странах, где все начиналось, в Польше и Венгрии, даже трудно найти грань, отделяющую радикальные реформы сверху, проводимые правящей коммунистической партией от «бархатной революции» снизу, руководимой оппозицией. По сути, если смотреть на вещи серьезно, то и в Польше, и в Венгрии коммунисты в 1989 году добровольно сдали власть, просто примирились с тем, что было неизбежно и неотвратимо. И в этом я вижу главную историческую заслугу и ВСРП, руководимой Ньершем и Пожгаи, и ПОРП, руководимой Ярузельским и Раковским.

Но сдать власть, желая избежать кровопролития, не означает «продать власть» или «продать социализм».

Правда о мотивах и логике событий, приведших к распаду социализма в Восточной Европе, необходима еще и для того, чтобы противостоять клевете и лжи, фабрикуемой до сих пор «твердолобыми».

Не могли и не хотели кремлевские реформаторы «продавать» или «сдавать» социализм по той простой причине, что они, как все советские шестидесятники, жили мечтой о «подлинном» и «гуманном» социализме. Даже тогда, когда все стало ясно и действительно надо было начинать «торговаться» и что-то делать, они растерялись, не знали, что делать.


[1] Характерно, что руководители ВСРП, и Ньерш, и Пожгаи, еще осенью 1989 года, накануне Чрезвычайного съезда ВСРП, сохраняли эту веру в возможность сохранить власть в условиях многопартийной системы, парламентарной республики. «Эта новая ситуация, – говорил, к примеру, Ньерш в интервью корреспонденту «Правды», – открывает для нас новое политическое поприще, на котором ВСРП окажется в конкурентной ситуации, наравне с другими партиями, и она должна завоевать доверие народа методами убеждения, практической возможностью того, чтобы она осуществляла свое влияние в историческом развитии общества». (Правда, 1989 г., 4 октября).

[2] Речь идет о премьер-министре западногерманской земли Шлезвиг-Гольштейна, который, будучи в Москве 25 – 27 сентября 1989 года посетил ЦК КПСС и изложил свою, вернее, версию СДПГ речи Горбачева в Берлине на торжествах, посвященных 40-летию образования ГДР.

[3] «Мы не сомневаемся, –  сказал тогда, в Берлине, Горбачев, – что СЕПГ с ее интеллектуальным потенциалом, богатым опытом и политическим авторитетом сумеет в сотрудничестве со всеми общественными силами найти ответы на вопросы, поставленные в повестку дня, ходом развития республики и заботами ее граждан». Правда, 7 октября 1989 года.

[4] Как я убедился, наблюдая за ходом истории, которая пришлась на мою сознательную жизнь, лучшим и наиболее точным образом произошедших или грядущих перемен является как раз и являются лица руководителей, вождей, их маски. Горбачев после распада СССР, после отставки приобрел другое лицо. Всю жизнь буду помнить испуганное лицо Герека, когда он предстал перед камерами телевизора вечером 18 августа 1980 года. До этого дня я не мог найти какого-либо знака, символа начавшейся революции. Так уж нас научили, что без разрушения, крови, демонстрации, большого скопления людей, ничего подлинно исторического не происходит и происходить не может. Поэтому начавшиеся в июле и продолжающиеся в начале августа 1980 года забастовки в самой Польше мало кто воспринимал как серьезное политическое событие. Их особенность состояла в том, что они никак не выплескивались на улицу. Польские рабочие на этот раз не вышли на улицу, а милиция, органы безопасности не рисковали войти на территорию заводов. Поэтому нам, наблюдателям, было очень трудно ощутить, представить подлинный смысл происходящего. Но, повторяю, только до того момента, пока не увидел лицо Герека. Он был не просто испуган, он был озлоблен. Он потерял свою маску руководителя страны, нации. Вместо привычного Герека я увидел не очень умного, беспомощного человека со злобным выражением лица. Только в этот момент я понял, что дела действительно плохи, что сейчас произойдет что-то важное, исключительное. В ночь с 18 на 19 августа у меня появилось отчетливое ощущение, что и Польша, где я сейчас живу, и я сам соприкоснулись с чем-то другим, с новой эпохой.

[5] Парадокс состоит в том, что «Солидарность», еще не придя к власти, в июле 1989 года старалась заручиться поддержкой Горбачева, рассчитывала на его помощь и поддержку. А так как «агентом» «Солидарности» в ЦК был я, то по традиции все ходоки и просители сначала шли ко мне. Для того, чтобы читатель имел представление о такого рода инициативах «Солидарности», я приведу целиком короткую запись с членом гражданского комитета «Солидарности», моим давним знакомым Войцехом Ламентовичем, которую я по его просьбе передал руководству ЦК.

В. Ламентович приехал в Москву в составе группы польских ученых, принимающих участие в работе международной конференции, проводимой МГИМО (11 – 14 июля 1989 г.). По его словам, он сейчас в Москве представляет не «Солидарность», а прежде всего самого себя, как ученого, как человека искренне заинтересованного в восстановлении связей, человеческих контактов с советскими коллегами, которые были прерваны в декабре 1981 года.

Тем не менее, вся беседа была посвящена проблеме путей укрепления официальных и неформальных связей между гражданским комитетом «Солидарности» и КПСС. В. Ламентович просил довести до сведения советского руководства просьбу Л. Валенсы и Б. Геремека выделить в Посольстве СССР в ПНР специального сотрудника для постоянных контактов с «Солидарностью». Я потратил, рассказывал В. Ламентович, уйму сил и времени для того, чтобы организовать встречу советского посла с Б. Геремыком, искал третьих лиц и т.д. Но в нынешней неустойчивой ситуации в Польше, по его мнению, такая школярская самодеятельность выглядит страшным анахронизмом.

Мы готовы, говорил он, информировать советскую сторону о наших политических намерениях, сделать все от нас зависящее, чтобы не допустить каких-либо политических эксцессов, могущих помешать демократическим преобразованиям в ПНР и перестройке в СССР.

По его словам, в сложившейся ситуации, после визита Буша в ПНР, было бы очень важно как можно быстрее организовать поездку Горбачева в Варшаву.

Руководство «Солидарности», ученые, члены ее гражданского комитета, подчеркивал Войтек Ламентович, куда лучше относятся к Горбачеву, к перестройке, чем «твердолобые» в ЦК ПОРП. Польская интеллигенция буквально живет перестройкой. Все взоры, вопреки традициям прошлого, устремлены сейчас на Москву. В руководстве «Солидарности» преобладают русофильские настроения, например, у Буяка, Веловейского.

В. Ламентович отметил, что в руководстве «Солидарности» сейчас каждый ведет свою игру, пытается быстрее заручиться добрым отношением и взаимопониманием Москвы. В частности, А. Михник приехал сейчас в Москву представлять не столько Геремека, сколько свои собственные интересы.

Сам В. Ламентович связывает свои политические надежды не столько с «Солидарностью», сколько с восстановлением в новом организационном качестве параллельных структур в ПОРП, создававшихся в 1980 – 1981 годах. ПОРП может стать жизнеспособной партией только тогда, если она возьмет на вооружение идеи параллельных структур 1980 – 1981 годов. Свои мысли на этот счет В. Ламентович изложил недавно в записке секретарю ЦК ПОРП по идеологии Марьяну Ожеховскому. В. Ламентович неоднократно подчеркивал, что в отличие от ВСРП, где есть Ньерш и Пожгаи, умеющие примирять все демократические силы, в ПОРП политиков такого уровня нет».

[6] К такой мысли обычно приходили участники традиционных мартовских совещаний представителей ИЭМСС в посольствах СССР в Восточной Европе. Достаточно было послушать идущих друг за другом представителей посольств в НРБ, ВНР, ГДР, ПНР, ЧССР и становилась отчетливой, образной логика угасания социализма в этих странах: молодежь, особенно студенты ВУЗов, перестают вступать в партию, растет влияние оппозиции, отчуждение интеллигенции от правящей партии, количество стихийных забастовок, выступления рабочих против власти, одновременно растет количество хозяйственных преступлений, случаев коррупции в аппарате, и так каждый март, начиная с 1981 года. Чем ближе к 1986, тем картина становилась все мрачнее и мрачнее. Только по тому, как росло количество демонстрантов в ставшей традиционной февральской дрезденской демонстрации молодежи, можно было составить себе представление о том, к чему все это идет.

[7] Мемуары – это не лучший жанр для научного исследования причин распада социализма в странах Восточной Европы. Хотел бы только обратить внимание заинтересованного читателя, что 1989 году предшествовал 1988 год, который ознаменовался тотальной критикой советской модели социализма, по сути пересмотром «братскими партиями» основ своей идеологии, отказом от марксизма-ленинизма как официальной доктрины. «Бархатным революциям» предшествовал отказ от идеологической легитимности существующих режимов. Кстати, описанный выше эпизод с подготовкой речи Ярузельского на встрече руководителей партий и движений 4 – 5 ноября 1987 года свидетельствует о том же. Ярузельскому понятие «социалистический персонализм» необходимо было не только для переклички с дубчековским «социализмом с человеческим лицом», но и для того, чтобы подчеркнуть свой разрыв с марксистско-ленинской идеологией. Ярузельский, как он сам мне говорил, должен был удовлетворить не только «хозяев», Горбачева, но и польскую интеллигенцию, которая ревностно следит за тем, о чем он говорит в Москве. Я обращал в своей записке внимание на усилившуюся в 1988 году критику в официальных документах «братских партий» первоначального этапа строительства социализма, критику левого радикализма, стимулируемого в конце сороковых годов Москвой. В это время в 1988 году усилилась критика прежнего нигилистического отношения к товарно-денежным отношениям, к коллективной и индивидуальной предприимчивости, критика искусственного обострения классовой борьбы в конце сороковых, начале пятидесятых годов и свойственного левакам нигилистического отношения к национальным традициям, к аграрным преобразованиям. Я обращал внимание, что идея обновления социализма, которую исповедуют в ПНР, ВНР, НРБ, обязана прежде всего пересмотром отношения к капиталистической цивилизации, к ее исходным основаниям. «Одновременно – писал я – происходит и переоценка политического наследия капитализма. Крепнет убеждение, что многие институты буржуазной демократии и свойственные ей механизмы контроля за властью можно перенести на социалистическую почву. В первую очередь интерес проявляется к практике правовой защиты свободы личности, разделения властей, конституционного контроля за деятельностью правящей политической партии, национальных референдумов. В Венгрии, Польше, к примеру, в последнее время начали активно обсуждать вопрос о переосмыслении места, роли, функции Парламента на основе принципа суверенитета народа, о необходимости новых, более демократических форм легитимации верховной политической власти». Этот мой анализ идеологических итогов 1988 года доказывает, что по сути «бархатные революции» были революциями сверху.

[8] Из протокольной записи основного содержания беседы А.Н. Яковлева и В.А. Медведева с Ю. Чиреком 13 ноября 1987 года. «Ю. Чирек поблагодарил за возможность проконсультировать в ЦК КПСС проект доклада на VI пленуме ЦК ПОРП. После обсуждения на заседании Политбюро в комиссии по подготовке пленума, с членами ЦК ПОРП в текст доклада внесены серьезные поправки, 16 или 17 ноября думаем опубликовать его в печати, а 24 или 25 провести первую часть пленума. А.Н. Яковлев поделился общими впечатлениями о проекте доклада: «Привлекают, прежде всего, трезвость оценок, реалистичность подходов. Вы правильно поступаете, признавая допущенные ошибки, в частности, обоснованность протеста рабочих в 1980 году. Это ни в коей мере не означает оправдания «Солидарности».

В докладе четко обозначены пути преодоления последствий кризиса 1980 – 1981 гг., линию на укрепление национального согласия. В этом контексте важно, что вы заявили о своей готовности к сотрудничеству с теми, кто когда-то был не согласен с вашей политикой, кто вышел из рядов партии. С ними надо, безусловно, работать. Заслуживает одобрения и то, как вы ставите вопрос об интеллигенции. Партия без ее поддержки не может успешно действовать. Мы тоже придаем этому большое значение, думаем, как повысить роль интеллигенции в социалистическом обществе. Проект вашего доклада выгодно отличается тем, что сориентирован на думающую часть общества. Представляет интерес в контексте политики национального согласия и ваша трактовка вопроса о национальном единстве общества. Мы тоже думаем сейчас над этой проблемой. В чем это единство, на какой основе? И вообще, нужно ли в ряде случаев такое единство?

Важно, что критический потенциал в докладе органически увязан с конструктивной программой деятельности, а с этим, как вы знаете, всегда сложно. У вас идеологические предпосылки выведены на ряд практических дел в сфере политики, экономики, идеологии. Вы правы, увязывая вопросы политического воспитания с польской спецификой, с программой польского пути к социализму, заявляя о своей готовности сотрудничать с людьми различных мировоззрений. Костел доставляет вам немало хлопот, но это – ваша реальность, поэтому ваши подходы в этом вопросе представляют определенный интерес и для других социалистических стран. Если вам удастся решить эти вопросы – это будет большой шаг в развитии социализма. Представляются весьма конструктивными намечаемые вами меры по развитию самоуправления. У вас в этом отношении уже накоплен кое-какой опыт, мы же только приступаем к этому. Содержащийся в проекте доклада комплекс мер – это программа дальнейшего развития социализма через национальное согласие, переход к новому этапу отношений между людьми».

[9] Такой тактикой, путем сетования на польскую специфику, руководство Отдела добилось в начале 1988 года одобрения Политбюро ЦК КПСС перемен в руководстве ПОРП и, в частности, выдвижения на ключевые роли Мечислава Раковского.

[10] Все эти беседы, уроки Георгия Шахназарова, происходили в ноябре – декабре 1987 года.

[11] В своих «Замечаниях, касающихся некоторых аспектов политической и экономической ситуации в ПНР во второй половине восьмидесятых», которые тогда, в октябре 1987 года стали политической сенсацией, Раковский обвинял руководство ПОР, что она «отодвинула идеологический фактор на второй план» (с. 5). «С моей точки зрения, – писал Раковский – местная партийная власть обязана как сегодня, так и завтра концентрировать свое внимание прежде всего на идее, идеологическом воспитании как партийных и беспартийных».(с. 25).

[12] Мы, как марксисты, писал Раковский, обязаны осознавать опасность усиления влияния Костела, а потому, несмотря на политику «исторического компромисса», «обязаны публично выражать свое критическое отношение к тем начинаниям Костела», которые, с нашей точки зрения, направлены против интересов польского государства» (с. 37). «Чрезвычайно важной проблемой, которая должна стать предметом дискуссии среди руководства партии, является вопрос о будущем молодежного движения, которое все еще остается под влиянием нашей партии, руководствуется ее указаниями» (с. 56).

[13] Сегодня все забыли, что в конце 1985 – в начале 1986 года, накануне Х съезда ПОРП, ситуация в Польше была взрывоопасной. Убийство офицерами МВД ксендза Попелюшко и его похороны в Варшаве, в которых участвовало 300000 человек, вызвали взрыв антикоммунистических настроений. Достаточно было походить по Костелам Варшавы и послушать, как клянут коммунистов гиды-монахи. Костел, где был похоронен Попелюшко, напоминал осажденную крепость. И все это – на фоне экономической стагнации, катастрофического падения авторитета ПОРП. Как рассказывал мне в мае 1986 года во время моей командировки в Варшаву патриарх польской социологии академик Ян Щепаньский, наиболее взрывоопасным элементом опять, как в 1980 году, становилась молодежь. У сотен тысяч представителей нового поколения нет шансов получить хорошую работу и абсолютно никаких шансов обзавестись своей квартирой, семьей. «Она просто не выдержит, – говорил Ян Щеланьский, – и взорвет эту страну». Он также сетовал на то, что Ярузельский тогда, в ночь с 11 на 12 декабря 1980 года не послушался его, как руководителя

Государственного Совета ПНР, и не запретил ПОРП в момент введения военного положения.

Comments are closed.