Страна глухих. Итоги дискуссии «Десять лет, которые потрясли…»

Рубрика: "КРИЗИС СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ПАТРИОТИЗМА", автор: Александр Ципко, 17-01-2010

Все же лучше всех поняли замысел моей статьи «Ослепление и наказание» не бывшие несогласные, К кому я обращался, а мои идейные противники, приверженцы коммунистической идеи.

Я, действительно, живописал ужасы шоковой демократии не для того, чтобы оправдать тоталитаризм с его страхами и тюрьмами, а для того, чтобы пробудить у новых хозяев России, у правящей либеральной элиты если не совесть, то хотя бы инстинкт самосохранения.

В конце концов, просто опасно бездумно крошить остатки советских социальных гарантий, благодаря которым еще теплится жизнь во многих российских семьях. Я не согласен с Александром Яковлевым, который полагает, что страдающие от нищеты пожилые люди обращаются не по адресу, что они, якобы, должны просить помощи не у государства, а у своих детей. Сравнение посткоммунистической России с Америкой просто некорректно. Нынешние пожилые люди – это не дармоеды и иждивенцы. Это – поколение людей, которое создало своим трудом то богатство, тот ТЭК и тот ВПК, которыми не только держится нынешнее государство, но и кормятся «новые русские». Не следует забывать, что наши толстосумы, в отличие от толстосумов Америки, пока что своим трудом еще ничего не успели создать, что их капиталы в подавляющем большинстве случаев просто богатство, отнятое у тех, кого мы сейчас презрительно называем «пожилыми людьми». Поэтому государство не просто в праве, а ОБЯЗАНО попросить наших так называемых «магнатов», чтобы они поделились своим богатством и с бюджетом, и с страждущими. Так будет лучше для всех.

Я согласен с Владимиром Мау, что воровство миллионов, вернее, миллиардов во времена Ельцина и Гайдара – это меньшая беда, чем убийство миллионов «классовых врагов» при Ленине и Сталине. Хотя само по себе преимущество массового воровства перед массовыми репрессиями не дает основания предполагать, что воры-приватизаторы в моральном, духовном отношении на голову выше, чем вожди-убийцы. Политиков надо сравнивать не только по результатам их деяний, но и по мотивам их поступков. Революция большевиков, как и все великие действительно великие революции, это драма противоречия между романтикой благородных целей и ужасом кровавых средств их достижения. А наши рыночные реформы, убей меня Бог, это не столько драма, сколько элементарная бытовая уголовщина. Как сейчас выяснилось, Ельцин разогнал Съезд Народных депутатов, расстрелял Белый дом для того, чтобы ускорить приватизацию нашего ТЭКа, и прежде всего нефтегазовую промышленность. Низменность и примитивизм мотивов – вот что лично меня отталкивает в облике новых реформаторов. При всем моем негативном отношении и к Ленину, и к Троцкому я бы никогда не поставил бы их как исторические личности рядом с Гайдаром и Чубайсом.

Но именно эту цель  – ввести анализ последнего десятилетия с его героями и деяниями в контекст российской истории XX века, подтолкнуть к сравнению так называемой «демократической» августовской революции 1991 г. с великими русскими революциями начала XX века – мне не удалось достигнуть. Как выясняется, наши либеральные мыслители вообще живут и мыслят вне национальной истории. Даже у самых образованных из них нет понимания, что советский строй – это якобинство, растянувшееся на 70 лет; что перестройка Горбачева и государственный переворот декабря 1991 г. – это запоздалая контрреволюция, это продолжение дела Деникина и Врангеля в других условиях с другими героями. Не удалось привлечь внимание и к урокам трансформации советской системы, побудить к переосмыслению её органики, увидеть в ней то, чего мы в ней раньше не видели.

Поразительно, что даже американцы после трагедии 11 сентября увидели, что свобода без безопасности ничего не стоит, что во имя сохранения общественной жизни и общественного порядка иногда приходится поступиться правами личности. Наши же российские реформаторы до сих пор в упор не видят всего этого глубинного противоречия между интересами свободы и интересами государственной безопасности, не видят, что ценности человеческого бытия и человеческой жизни не исчерпываются ценностями участия в думских или президентских выборах.

Опыт нашей дискуссии полезен только тем, что он еще раз обнаружил наше состояние открытой идейной вражды и идейной борьбы. Здравый смысл и чувство совести никак не могут пробиться сквозь страсти и страхи партийного противостояния. Никто не слышит друг друга, все вещают свою партийную правду – или «либеральную», или «патриотическую», все дышат ненавистью друг к другу. Для одних, к примеру, для моралиста советских времен писателя Леонида Жуховицкого, Ельцин – «великий Президент», заплативший за наши демократические свободы «своим железным здоровьем». А для другого писателя, автора газеты «Завтра» Юрия Антропова, тот же Ельцин – «враг народа», покровитель гайдаровской «шоковой терапии» и чубайсовской «ваучеризации», которые «превзошли по своей циничной жестокости любые эксперименты большевиков». И в первом, и во втором случае ненависть застилает глаза, лишает чувства меры и реальности. Наверное, все же Леонид Жуховицкий знает, из-за чего наш «великий Президент» подорвал свое «железное здоровье». Наверное, наш патриот Юрий Антропов отдает себе отчет в том, что большевики своими реформами, особенно Сталин со своей коллективизацией, надорвали жизненные силы не только российского  крестьянства, но и русского народа в целом.

Больше всего досталось мне, ибо я оказался посередине между разоблачителями «совка» и советского образа жизни и разоблачителями «антинародного режима Ельцина». Для левых патриотов инициатор дискуссии является «самым дошлым из либералов», а  для единоверцев Гайдара и Чубайса – «скрытым коммунистом и реваншистом, приверженцем абсолютно безнравственной позиции». Ибо я рискнул увидеть в действиях большевиков какие-то нравственные мотивы. Парадокс состоит в том, что в апологетике вождей большевизма меня обвиняет Володя Мау, который, по сути, посвятил целую книгу исторической неизбежности и оправданности большевистской революции и советской системы как единственно возможного средства индустриализации России.

Основным препятствием на пути к диалогу о моральных и человеческих издержках наших рыночных реформ, как выяснилось, как раз и является марксистская закваска нынешних российских либералов. Обращает на себя внимание, что все без исключения защитники реформ Гайдара и Чубайса, принявшие участие в дискуссии, в своих статьях, интервью подчеркивают свою лояльность и уважение к Ленину и к ленинской гвардии. И в этом, на мой взгляд, и зарыта собака – у нас сейчас в России, как и в советское время, доминирует марксистский тип мировоззрения. Реставрации дореволюционного российского типа гуманитарного мышления с его особым пристрастием к морали и нравственным ценностям так и не произошло. Несмотря на то, что за последние 10 лет мы переиздали всех российских философов-идеалистов, сделали доступной всю классику российской общественной мысли. Наш либерализм называется либерализмом по недоразумению. Он ничего не имеет общего с либерализмом Милюкова, Струве, Новгородцева. На самом деле продолжается саморазвитие советской марксистской мысли в вариантах «Новых известий» и газеты «Завтра».

В том-то и дело, что в рамках этой закоренелой марксистской традиции и невозможна какая-либо моральная оценка нынешней посткоммунистической трансформации России. Нет в России общей системы ценностей, в рамках которой можно было бы начать общественный диалог о происходящих событиях. Большевики затемняли все проблемы и принижали все человеческие ценности, делая акцент на завоеваниях классового равенства. Их последователи, наши российские либералы, достигают этих же целей, и прежде всего самореабилитации, выпячивая наши несомненные достижения и свободы.

Достаточно назвать те или иные перемены революционными, и вы освобождаетесь в рамках этого сознания от пут морали. Ведь революции для марксистов сами по себе являются праздниками истории, и чем больше разрушений, чем больше страданий, тем праздника больше. Я думаю, не случайно Владимир Мау назвал реформы Гайдара «великой революцией». Такая уловка позволяет оправдать и произошедший распад производства, и резкое снижение уровня жизни. А в социалистических странах Восточной Европы, согласно этой логике, не было никаких революций, ибо и полякам, и венграм, и чехам удалось провести приватизацию и без существенного снижения уровня жизни, и без нашего удручающего спада производства.

Лично я предпочитаю даже нынешнюю управляемую бутафорную демократию подлинному сталинскому тоталитаризму. Это очевидно, но как нормальный человек, воспитанный на традициях российской гуманистической культуры, я не могу не видеть и того, что миллионам простых людей сегодня живется хуже, чем 15-20 лет назад, до нашей очередной интеллигентской революции. В конце концов, даже при оценке коммунистического тоталитаризма и советской системы нельзя покидать почву исторической правды. Мои оппоненты из либерального лагеря почему-то забыли, что советская система советской системе рознь. Был и сталинский тоталитаризм с его голодом, гнетущими желтыми и черными страхами, с его доносами. От всего этого даже у меня, ребенка, сжималась душа. Я все это помню, все пережил. Но нельзя забывать и о надеждах и радостях хрущевской оттепели, когда миллионы людей вернулись из ссылок и лагерей, когда во многие семьи пришло много радости и надежд. Я лично считаю свою юность, выпавшую на эпоху XX съезда, счастливой. А потом было и чудо перестройки, свобода, нежданно-негаданно свалившаяся на наши головы.

Честный разговор о последнем десятилетии возможен только тогда, когда мы будем сравнивать демократические завоевания перестройки Горбачева и Яковлева с демократическими завоеваниями эпохи Ельцина. И тогда обнаружится, что подлинно великая революция произошла не в 1991 г., а в конце 80-х, что все, чем мы сегодня гордимся – и свобода от цензуры, и свобода эмиграции, и право на оппозицию – были завоеваны до наших так называемых «демократических» и «рыночных» реформ. Нетрудно доказать, что в конце перестройки возможность реальной политической оппозиции была выше, чем сейчас. Подлинные демократические выборы Президента у нас были возможны только при Горбачеве, и они, как известно, состоялись в июне 1991 г.

Даже если мы во главу угла оценки прошедшего десятилетия поставим только достижение свободы, отвлекаясь от всех других ценностей человеческой жизни, отвлекаясь от проблемы личной и государственной безопасности, национального достоинства, духовного здоровья, гарантий жизни, то и. здесь достижения команды Ельцина не так уж впечатляют. Рискну утверждать, что перестроечная горбачевская власть была более терпима к инакомыслию, чем нынешняя, называющая себя «демократической». Наверное, невозможно, чтобы ученые, представители альтернативной точки зрения на экономические реформы, те же Глазьев, Ивантер, Некипелов, были бы приглашены сегодня в Кремль на роль советников или членов Правительства. А в советские времена я, легальный антимарксист, работал в ЦК КПСС, и никто, кстати, не преследовал меня за мои убеждения. Более того (это уже было в конце перестройки),  меня попросили прочитать лекцию об основных ошибках Карла Маркса перед партийным аппаратом.

Не страх перед судом таких патриотов, как Юрий Антропов, заставил меня взяться за перо, а страх за будущее моей страны. Тут какой-то тупик. Он проявился, кстати, и в ходе нашей дискуссии. Слепые «патриоты» бредут рука об руку со слепыми «либералами». И реванш крепостников ничего, кроме новой расправы и нового передела собственности, не принесет, но и нынешняя либеральная элита со своей корыстью и самомнением мало чем поможет России.

Так как многие оппоненты вместо спора предпочитали переходить на личности, то я должен сказать, что я не раскаиваюсь в том, что первым в открытой подцензурной печати сказал, что король голый, что не следует жертвовать российским государством во имя спасения авторитета «всегда верного учения Маркса-Ленина». Я горжусь тем, что у меня хватило мужества выступить против безумия идеи суверенизации РСФСР, одним из немногих осудить Беловежские соглашения. Кстати, я не могу забыть, что наши левые патриоты несут такую же ответственность за распад СССР, как и члены кружка Сахарова, которые складывали пирамиды из кубиков советских республик.

Начал же я разговор о судьбах посткоммунистической России с надеждой, что ситуация в стране изменилась, что время партийных распрей и сведения счетов кончилось, что общество готово к взвешенной и честной оценке происходящего. Тем более, что все вопросы, сформулированные в моей статье, как я полагал, являются школьными, хрестоматийными для российской политической традиции. Но, к удивлению, ни один из этих вопросов не привлек к себе внимания.

Первым и самым важным вопросом является вопрос об ответственности российской интеллигенции за её революции и её «исторические свершения». По крайней мере, после революции 1905 г. и революции 1917 г. эта проблема привлекала к себе наибольшее внимание образованной России. Но сегодня, как показала наша дискуссия, никто не готов к разговору на эту тему. Геннадий Лисичкин даже решился убеждать общественность, что советская интеллигенция не имеет никакого отношения к событиям конца 80-х – начала 90-х, что она не несет никакой ответственности за деяния наших реформаторов. Странная позиция! Как будто не было «Московской трибуны», как будто не было Межрегиональной депутатской группы, как будто не было «Демократической России». И самое главное, как будто не было штаба революции в лице кружка Сахарова и Елены Боннер. В конце концов, разве не представители советской научной интеллигенции составляли костяк правительства Гайдара?

Проблема «пораженчества» российской интеллигенции тоже не придумана мною. О нем как о проявлении «смердяковщины» в революции писал Николай Бердяев сразу же после Октябрьского переворота. Казалось бы, ничто так не сближает дореволюционную интеллигенцию с нынешней либеральной, как эта болезнь. Казалось бы, нет более болезненной, животрепещущей темы для разговора. Тогда интеллигенция мечтала о том, чтобы «умная немецкая нация» покорила «глупую нацию русскую», и сейчас, в начале 90-х, российские демократы призывали «умных» американских советников, чтобы они научили «глупых и отсталых» русских рыночной экономике. Кстати, только в начале 90-х так открыто повторялось смердяковское «я всю Россию ненавижу». Правда, сейчас эту фразу можно назвать не только смердяковской, но и нагибинской. Либеральное «энтэвэшное» желание, чтобы либералы потерпели поражение в первой Чеченской войне, было также сродни на этот раз большевистскому желанию, чтобы «Россия потерпела поражение в империалистической войне». За либеральным разоблачением армии и генералов начала 90-х, за « демократическим разоблачением ВПК», самого духа Медного всадника стоял тот же Смердяков: «Я не только не желаю быть военным гусаром, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с».

Еще более хрестоматийной для русской общественной мысли является поставленная мной проблема цены прогресса. Казалось бы, для нас это самый жгучий вопрос. Но и мимо этой проблемы прошла основная часть участников дискуссии. Это неправда, что наш переход к демократии был бескровным. Мы избежали того, что нам на самом деле не угрожало. Напрасно и Владимир Мау, и Леонид Жуховицкий пугают нас не существовавшими угрозами. В 1991 г. у нас не было массового политического движения протеста, у нас не было 9-миллионной бастующей «Солидарности», которая взорвала социалистическую Польшу. СССР пал из-за игр политической элиты. Вряд ли бы нашлось много людей, которые бы пошли умирать за дело демократической России, если бы Горбачев сам рискнул ввести в стране чрезвычайное положение. Югославский вариант у нас тоже не был возможен. Он у нас не мог быть потому, что Российская Федерация, её политическая элита сами были инициаторами распада СССР. В то время, как в Югославии сербы как государственно-образующий этнос преследовали прямо противоположные цели. Они с оружием в руках защищали целостность страны и интересы своих соотечественников. Русская же элита бросила на произвол судьбы тридцать миллионов соотечественников, оказавшихся после распада СССР за границами Российской Федерации. Так что ничего нам не угрожало. Ни гражданская война, ни конфликты между Россией и бывшими советскими республиками. Наши либералы, пришедшие к власти, отдавали все направо и налево: и богатства, и территории.

Но мы, к сожалению, не избежали того, что при желании можно было избежать. Мы не избежали двух кровопролитных войн в Чечне, унесших жизни десятка тысяч мирных граждан. Мы не избежали мук и тягот миграции многих миллионов русских, ставших из-за распада СССР людьми второго сорта на собственной земле.

И еще одна проблема, которую нельзя обойти вниманием при анализе последнего десятилетия. Речь идет о ценности свободы, о соотношении ценности свободы со всеми другими человеческими ценностями. Здесь мы столкнулись с ограничениями и догматизмом либерального фундаментализма конца 80-х, который до сих пор властвует над умами нашей интеллигенции. Это неправда, что свобода является универсальной и всеобъемлющей ценностью. Я не согласен с Александром Яковлевым, что «молчащий советский человек, не могущий открыто сказать о своих убеждениях, является получеловеком». Если следовать этой логике, то надо сказать, что «получеловеком» был и Кант, который предпочитал не говорить о том, чего говорить нельзя. Все выдающиеся достижения философской мысли были созданы в Европе в эпоху феодализма.

Диалектика свободы человечности намного сложнее. Во-первых, свобода не сводится только к свободе слова и собраний, тем более не сводится к свободе половой ориентации. Свобода как фундаментальный признак человека, как свобода духовного выбора существует всегда, во все эпохи, в любых системах. И в условиях тоталитаризма, в частности, в условиях советской системы, у человека сохранялась свобода прежде всего как свобода нравственного выбора, свобода быть порядочной личностью.

Драма свободы состоит в том, что она может быть направлена и против человека и человечности, служить разрушению цивилизации и устоев общественной жизни. Основная слабость духовная ущербность нашей демократической революции, как точно подметил писатель Анатолий Макаров, как раз и состояла в «негативизме без берегов», в сознательном уничижении и глумлении над нормами человеческой морали, устоями человеческого бытия.

Вне нашей дискуссии как раз и оказалась проблема совести как главного признака человека и человечности. В том то и дело, что сейчас зверья, «получеловеков» куда больше, чем в советское время, и только потому, что реабилитация личного эгоизма и личных интересов привела у нас к реабилитации вседозволенности.

Мы никак не хотим согласиться с тем, что драма бытия человека не исчерпывается драмой несвободы, испытаниями жизни в полицейской государстве. Казалось бы, сейчас мы должны это видеть, должны прорваться через либеральный фундаментализм, не видящий ничего, кроме политических стеснений. Ведь никто не доказал, что муки жен и матерей узников сталинских лагерей страшнее мук нынешних матерей, у которых забирают детей наркомания, проституция, криминальный мир.

Как видно, прорваться к каким-то глубинам бытия посткоммунистической России и посткоммунистического человека мы пока что не можем. Но негативный результат тоже является результатом. По крайней мере, становится понятно, что мешает нынешней либеральной элите взглянуть «окрест себя» и увидеть мир, который она создала и в котором живет. О непреодолимой традиции марксистского мышления, которая нейтрализует нравственное чувство, я уже сказал. До тех пор, пока наша интеллигенция будет славить «великие революции», она не будет способна к нравственной оценке собственных деяний. Очевидно также, что наш нынешний либерализм имеет мало общего с дореволюционным русским либерализмом. Либерализм до революции означал неразрывное единство идеи свободы с уважением каждой человеческой личности. Русские либералы много сил приложили, чтобы доказать, что идея достоинства каждой человеческой личности, идея моральной равноценности каждого человека является существенной чертой их мировоззрения. Сегодня же идея свободы отрывается от основ гуманизма, она отождествляется с социальным дарвинизмом. В наиболее жесткой и выпуклой форме это мировоззрение социального дарвинизма проявилось в статье Аркадия Стругацкого. И самая главная беда нашего либерального мышления – нарочитое пренебрежение к народу, к простым людям.

И здесь в нашей дискуссии проявилась одна характерная закономерность. Чем выше её участники оценивают завоевания реформ, тем критичнее они относятся к русскому народу. На этом поприще уничижения советских людей больше всех отличился моралист советских времен Леонид Жуховицкий. Если верить ему, то советское население сплошь состояло из «халтурщиков», «доносителей», «воров» и «пьяниц».

Честно говоря, вся наша дискуссия пока что работает на укоренившийся тезис о разрыве Российских времен. Наверное, чрезвычайно трудно пробиться к гуманистическим пластам российской культуры и российской общественной мысли после 70-летней марксистско-ленинской школы.

«Литературная газета», № 47, 21-27 ноября 2001 г.

Comments are closed.