Перестройка или бунт против марксистских запретов

Рубрика: "СЛОВО В ЗАЩИТУ ПЕРЕСТРОЙКИ", автор: Александр Ципко, 17-01-2010

ЧАСТЬ I

Шестидесятничество у власти

Я не знаю, кто «заказал» нынешнюю масштабную всероссийскую дискуссию о перестройке и Горбачеве. Хотя ответ очевиден. Если, конечно, вспомнить, что десять лет назад все было по-другому, о Горбачеве тогда мало кто вспоминал. На десятилетие со дня мартовского Пленума ЦК КПСС 1985 года, со дня утверждения М.С. Горбачева генсеком ни наша «независимая» пресса, ни наше «независимое» телевидение никак не отреагировали. Тогда никто не хотел огорчать первого Президента России, который даже после своей окончательной «победы» над Горбачевым долгие годы очень болезненно реагировал на какое-либо общественное внимание к инициатору перестройки. Помню, как Ельцин в начале девяностых откровенно переманивал ведущих сотрудников Горбачев-фонда на работу к себе, в Администрацию Президента. И Юра Батурин, и Алексей Салмин, и Марк Урнов сделали себе блестящую карьеру прежде всего потому, что в эти годы оказались в Горбачев-фонде. Желание Ельцина хоть чем-то еще раз насолить Горбачеву, еще раз уязвить самолюбие своего «обидчика» стало фактором ускоренной капитализации талантов многих наших экспертов. И только такие упертые враги архитектора Беловежья, как Георгий Шеварднадзе и я, устояли перед соблазнами Ельцина. Правда, какой-либо благодарности от Горбачева за иммунитет против ельцинизма я не получил. Как только мое «русопятство» начало вредить «демократическому» имиджу Горбачев-фонда, его хозяин нашел повод со мной расстаться. У Горбачева как аппаратчика был поразительный нюх на движения «линии партии», на этот раз – на линию политкорректности. Горбачев, как и Ельцин, стремился свою кадровую политику в фонде привести в соответствие с запросами победившей демократии. Правда, это так и не привело к перемене отношения Ельцина к Горбачеву. Поэтому до тех пор, пока первый Президент России был у власти, о перестройке можно было говорить только плохо, а лучше – вообще не говорить.

Только сегодня, в условиях минимизации влияния Ельцина на политическую жизнь в России, стало возможно возвращение мысли к тому, что предшествовало победе Ельцина, демократическим реформам конца восьмидесятых прошлого столетия.

Понятно, что трудно воссоздать у наших граждан позитивное отношение к свободе и демократии, пока они больны тотальной ненавистью к перестройке и к Горбачеву. Речь, конечно, не о личной реабилитации Горбачева, растерявшегося в минуты роковые, так и не ставшего своими поступками вровень с теми глобальными задачами, которые он пытался решить.

Я уже не один раз писал, что нельзя требовать от руководителя КПСС, от руководителя послесталинской КПСС того, чего в нем не могло быть по определению. Ни один из предшественников Горбачева не обладал качествами, необходимыми для исторической личности, для того, чтобы стать лидером нашего многонационального народа. Ни Хрущев, ни Брежнев, ни Черненко, ни, тем более, Андропов, стремящийся окончательно растворить русскую нацию в «советском народе как новой исторической общности людей», не рассматривали свое дело как общерусское дело, как дело укрепления государства с тысячелетней историей. Все они, как могли, защищали дело Ленина, дело Октября, и не более. Поэтому, если быть честным, нельзя упрекать Горбачева за слабую, недостаточную укорененность в русской истории, за то, что он так и не проявил чувства «державности», могущее подвигнуть его на жесткие, спасительные решения. Не забывайте, что Горбачев стал руководителем государства по инициативе и по настоянию Юрия Владимировича Андропова, который, как известно, долго изучал настроения и пристрастия первого секретаря Ставропольского обкома партии. Все это говорит о том, что Андропов нашел в Горбачеве все необходимые качества, чтобы он смог удержать страну на советском курсе. Горбачев соответствовал главному требованию партии, он был до мозга костей советским человеком, интернационалистом, для которого главной Родиной был Октябрь и его вождь Ленин.

Рискну, вопреки нашей нынешней всеобщей любви к Сталину, утверждать, что Генералиссимуса также мало заботило будущее СССР как советской России. Сталина, как продолжателя дела Ленина, куда больше интересовало дело строительства социализма, чем судьба страны, судьба ее народов. Не надо забывать, что во время войны его личные интересы, интересы спасения себя как личности, ответственной за чудовищные преступления, совпали с интересами спасения советской системы и тысячелетней России. Но когда его личные интересы и его личные амбиции расходились с интересами российской нации, он, Сталин, без тени сомнения шел на все, крошил и ломал ее устои, и прежде всего культурный, духовный, генетический фундамент преобладающего, государственно-образующего этноса. Сталин как «великая посредственность» (по словам Бухарина) страдал в большей степени, чем другие большевики, злой, черной завистью ко всем представителям старой русской интеллигенции, которые превосходили его и своей образованностью и своим талантом. Для того, чтобы его работа «Строительство социализма в СССР» воспринималась как гениальный труд, необходимо было вырезать на корню всю старую русскую гуманитарную интеллигенцию.

Ленин и Троцкий куда больше заботились о сохранении цвета, талантов русской, российской нации, чем их преемник Сталин. Они, Ленин и Троцкий, не стали расстреливать всех выдающихся представителей российской интеллигенции, не принявшей советскую власть, хотя могли расправиться с контрой, а посадили их на пароход и выслали за границу. А маргинал Сталин убивал, получал наслаждение от того, что имел возможность искорежить навсегда русских людей с мозгами, получал наслаждение от того, что отправил на тот свет Вавилова, Кондратьева, Чаянова, Устрялова и сотни других известных представителей старой российской науки. Мы, мальчики с Пролетарского бульвара, знали, что дачи «Дома ученых» принято называть «дачами вдов». В Одессе до войны и после войны знали, что одесскую науку при ежовщине расстреливали за толстыми стенами казармы на Канатной под рев установленных здесь по этому поводу авиационных моторов. Вместо ученого со всемирным именем Николая Вавилова Сталин возвел на пьедестал шарлатана Лысенко. Не Ленин и Троцкий взрывали православные храмы, превращали их в конюшни и склады, а великий друг русского народа Иосиф Виссарионович Сталин.

Так что, если уж быть честным и объективным, то нельзя требовать от Горбачева то, что не было присуще ни одному из руководителей КПСС. Большевизм вырос из отрицания русской истории и специфических, особых интересов преобладающего, государственно-образующего этноса российского государства. Конечно, больше досталось от Сталина украинцам, но и о «великом русском народе» и его воинской славе он вспомнил только тогда, когда немцы были под Москвой. Большевизм вырос из отрицания русской истории и православной русской цивилизации. А потому не надо удивляться тому, что для лидеров КПСС Россия сводилась к вымученной, искусственно созданной РСФСР. Когда мы говорим о Ельцине как о Герострате, который сознательно, во имя того, чтобы занять кресло в Ореховой комнате Кремля, уничтожал Россию, который, как я когда-то сказал, менял Крым на Кремль, то мы обязаны помнить, что он, Борис Николаевич, был продуктом советского воспитания, советского отрицания и русской истории и российского национального сознания.

Рискну утверждать, что сегодняшний дефицит национальных русских талантов во всех заметных, публичных областях общественной жизни вызван прежде всего сталинскими репрессиями против всякого рода «умников», оставшихся в наследство от царской России. Конечно, мы живем в многонациональной стране, а потому ее элита по определению должна быть многонациональной. Но когда в рядах многонациональной элиты слабо представлен преобладающий, государственно-образующий этнос, трудно, практически невозможно выработать политический курс, соответствующий интересам подавляющего большинства населения.

Поэтому, на мой взгляд, для восстановления нормального, объективного отношения к перестройке и к Горбачеву необходимо исходить из возможного, из того, что было, и, самое главное, что могло быть в наших советских условиях, после шестидесяти лет движения по пути социализма и коммунизма, учитывая, конечно, и особенности кадровой политики КПСС. Важно понимать, что нынешний Горбачев, озабоченный проблемами выживания своего Фонда, озабоченный поиском спонсоров для своих программ, Горбачев, окунувшийся в мир зарабатывания денег, не имеет ничего общего с Горбачевым, который начинал перестройку, с Горбачевым-лидером КПСС, ощущающим себя преемником Ленина, Сталина, лидером мировой социалистической системы. Только подлец или идиот, ничего не понимающий в политике и в психологии человека, может утверждать, что Горбачев и его команда, Медведев, Яковлев, Рыжков, начинали перестройку во имя того, чтобы «конвертировать власть в собственность».

В данном случае психология нового русского, живущего в условиях первоначального накопления и мечтающего о своем миллиарде переносится на лидеров КПСС, которые жили в другом мире, по другим ценностям и правилам. Обвинение в желании конвертировать «власть в собственность» не применимо не только к лидерам перестройки, но и к партийному аппарату в целом. Хорошо известно, что подавляющая часть партийно-хозяйственного аппарата не приняла перестройку. Перемен хотела преобладающая часть населения и, прежде всего, советский средний класс, вся интеллигенция. Но перемены не были нужны аппарату, который, как он считал, имел все и больше всего нуждался в стабильности, в сохранении того, что есть. Сам факт перманентного конфликта между партийным аппаратом и перестройщиками, который и привел к ГКЧП, опровергает утверждение либералов, что за перестройкой стоял банальный меркантилизм, желание Горбачева и его команды стать крупными собственниками.

Кстати, позитивным итогом начавшейся дискуссии стало отмирание, уход на второй, побочный план этой либерально-разоблачительной концепции перестройки.

Хотя надо признать, что трудно, очень трудно преодолевается наша не столько русская, сколько постсоветская привычка сводить все мотивы исторических деяний, исторических поступков лидеров страны к жажде обогащения. Это, кстати, свидетельствует о том, что за советским сознанием всегда стояло подозрительное отношение бедного к состоявшемуся, богатому человеку. За советским сознанием стояла зажатая в тиски, но так и не укрощенная жажда собственности. Отсюда и привычка сводить все возможные человеческие мотивы к жажде обогащения, жажде приобретения частной собственности. И в данном отношении наши западники, борющиеся с «русским архетипом», ничем не отличаются от своих политических противников, от патриотов из КПРФ. Первые говорят, что Горбачев и его команда решили променять свою власть на большие деньги, вторые – о том же, но более грубо, о том, что «Горбачев и Шеварднадзе продали американцам СССР за большие деньги».

Ни «либеральные» ни патриотические разоблачители перестройки не хотят считаться с системными факторами, с тем, что Горбачев и его команда находились под влиянием тех перемен, которые происходили в соседних странах Восточной Европы, что они были вынуждены соотносить свою политику, свои решения со всем, что происходило в социалистическом лагере. Горбачев не отказался от «доктрины Брежнева», когда он пришел к власти. Ее просто уже нельзя было применить на практике, по крайней мере, в Польше или во второй раз в Венгрии. К этому времени возникли моральные, психологические ограничения для использования доктрины Брежнева не только в странах Восточной Европы, но и в самом СССР.

Надо помнить, что Горбачев пришел к власти тогда, когда брежневская доктрина ограниченного суверенитета себя исчерпала, когда после появления польской «Солидарности» стало ясно, что повторение акции типа ввода войск в Венгрию в 1956 году или в Чехословакию в 1968 году уже не возможно, когда стало ясно, что СССР уже не в состоянии остановить демократические перемены, идеологические и политические послабления, которые по нарастающей накапливались не только в Польше и в Венгрии, но и даже в ГДР. Еще в первой половине восьмидесятых руководство ВСРП начало говорить о приоритете «национально-государственных» интересов над партийными, над приоритетом сохранения мирового социализма. Надо отдавать себе отчет, что эти послабления, то есть отступления от советской модели в странах Восточной Европы, начались еще при Сталине, когда, к примеру, из-за сопротивления крестьянина-частника провалился план коллективизации польской деревни. Новой власти пришлось примириться и с особым статусом католической церкви в Польше. По крайней мере, и в Польше и в Венгрии правящие коммунистические партии ощущали свою собственную власть как навязанную извне и морально были готовы ее сдать при первом же удобном случае. Люди, которые утверждают, что Горбачев развалил мировую социалистическую систему, должны осознавать, что по крайней мере в Венгрии, Польше и Чехословакии этот навязанный нами строй действительно держался на штыках, на страхе перед советской оккупацией. Надо знать, что во всех без исключения странах Восточной Европы, включая Болгарию и Румынию, вся национальная элита, вся творческая, гуманитарная интеллигенция рассматривала социализм советского образца как ненормальный строй, как отступление от нормы, от того, что свойственно человеку.

Перестройка началась не с политики гласности, не с январского Пленума ЦК КПСС 1987 года, а с январского решения Политбюро 1986 года о перемене политики КПСС по отношению к так называемым братским коммунистическим и рабочим партиям социалистических стран. В этом решении было сказано, что «политика окрика и одергивания ушла в прошлое», что КПСС строит отношения с этими партиями на «равной» и уважительной основе.

Разрыв между политическими свободами и состоянием рыночных реформ в странах Восточной Европы и, прежде всего, в Венгрии и в Польше, и нашим «застоем» к середине восьмидесятых, ко времени прихода Горбачева к власти стал увеличиваться. И в ГДР к этому времени назрела необходимость серьезных перемен. Берлинская стена воспринималась всем населением этой страны и даже членами СЕПГ как чудовищный анахронизм, как аномалия. И мы уже не могли отгородиться от стран Восточной Европы «железным занавесом», как отделились от «загнивающего капитализма». Сотни тысяч советских людей со второй половины семидесятых  начали ездить в европейские социалистические страны и увидели, что можно жить по-другому, не так стесненно, без бесконечных очередей за продуктами, без колбасных электричек, без запрета на западное кино. Не забывайте, что московской интеллигенцией семидесятых Польша и Венгрия воспринимались как рай на земле, ее поражала большая свобода эмиграции, выезда на Запад, свобода дискуссии, наличие оппозиционных изданий.

Возможно, если бы не Сталин с его безумной идеей экспорта социализма на страны Восточной Европы, то СССР, как остров социализма в море капитализма, мог бы еще просуществовать лет десять – пятнадцать. Честно говоря, только политик с отмороженными марксистскими мозгами мог решиться на строительство социализма в католической и крестьянской Польше. Но раз уж Сталин решил осчастливить страны Восточной Европы своим социализмом, то мы, став лидером, частью мировой социалистической системы, мирового социалистического хозяйства, уже были вынуждены реагировать на изменения, происходящие в соседних странах.

Люди, эксперты, которые обвиняют Горбачева в сломе социализма, не принимают во внимание, что марксистская модель социализма не была реализована в чистом виде даже в СССР. Даже в условиях так называемого развитого социализма у нас в начале восьмидесятых годов в личных подсобных хозяйствах крестьян, то есть в частном секторе, на рыночных условиях производилось 25 процентов валового производства сельского хозяйства и более пятидесяти процентов овощей, мяса, молока. Даже в условиях развитого социализма страна, миллионы жителей села и малых городов кормились за счет частного сектора. Все семьдесят лет советской власти одесский Привоз был основным поставщиком продуктов питания и прежде всего овощей, мяса и рыбы для жителей миллионного города-героя.

В социалистических странах Восточной Европы этих непокоренных социализмом, непокоренных марксистско-ленинской идеологией и плановой социалистической экономикой территорий было еще больше. В Польше, в Венгрии сохранился частный сектор в сфере обслуживания. Ремесленник-частник сохранился даже в Болгарии и Румынии. Как я уже сказал, в Венгрии и особенно в Польше подавляющая часть творческой интеллигенции находилась вне партии, вне идеологического контроля. И в Польше и в Венгрии уже со второй половины семидесятых студенческая молодежь перестала вступать в партию.

Но главное не в количестве, широте непокоренных социализмом территорий. Главное состоит в том, что во всех странах Восточной Европы задолго до Горбачева и его перестройки крепло убеждение, даже наверху, у правящей партийной элиты, что пора отступить назад, отступить к рынку и частному интересу, что только возвращаясь к тому, что было до социализма, можно обеспечить население продуктами питания, создать нормальный быт. Все предпринимаемые в странах Восточной Европы экономические реформы, и в особенности реформы Кадара, буквально дышали контрреволюцией.

Конечно, многие реформаторы в странах Восточной Европы, к примеру, члены команды Дубчека – Карел Косик, Отто Шик, Петр Паролек – полагали, что они только реформируют, как они мне, корреспонденту «Комсомольской правды», говорили летом 1967 года, и «рационализируют советскую модель социализма». Но на самом деле за каждой реформой, за каждым экономическим и политическим новшеством стояла контрреволюция, отступление от того, что предусматривалось марксистской моделью социализма, что было воплощено в СССР. Никто никогда не увязывал «рационализацию» с возрастанием планового начала в экономике, а только с так называемым «ростом самостоятельности предприятий». Никто никогда не связывал рационализацию социалистической экономики с уровнем обобществления труда, а только с отходом к индивидуальным формам труда, к примеру, на земле.

В этой связи можно вспомнить о моде на так называемый «семейный подряд» в рамках колхозов СССР в начале шестидесятых и кооперативов в странах Восточной Европы в семидесятые. Тогда многие интеллектуалы само понятие «прогресс», совершенствование системы социализма сводили к реставрации докапиталистических форм организации труда.

Можно написать объемный труд и на личных примерах показать, что после смерти Сталина и краха курса Хрущева на ускоренное строительство коммунизма в СССР, все страны социализма в экономике, по крайней мере, занимались контрреволюцией. То есть восстанавливали мотивы и формы труда, несовместимые с классической марксистской мыслью социализма. Перестройка явилась ускорением контрреволюции. Но она шла целиком в русле реальных, а не надуманных закономерностей развития реального социализма.

К отступлению назад звал с конца семидесятых и Китай, который, благодаря семейному подряду, благодаря реставрации частной формы труда на земле, совершил чудо, накормил миллиардное население страны.

Меня во всей этой дискуссии о перестройке поразило, что дефицитом системного мышления, дефицитом способности воспринимать исторические деяния в контексте требований времени, отличаются не только носители мутного, нерасчлененного сознания, которые во всем видят происки врагов и предателей, но и, казалось бы, вполне адекватные эксперты, обычно проявляющие образцы анализа.

Даже историк по образованию Глеб Олегович Павловский во время дискуссии о перестройке, организованной фондом «Единая Россия» (14 марта 2005 года), разоблачал Горбачева и его команду за «поразительную», «прогрессирующую» некомпетентность. Более того, он заявил, что все эти разговоры о «добрых мотивах», «благих мотивах» – всего лишь «сопли», что о перестройке и ее значении надо судить не по мотивам, идеям, запросам, которые за ней стояли, а по ее разрушительным результатам, исходя из того, что она привела к распаду СССР, к гражданским войнам на территории бывшего СССР, к нынешней экономической и социальной деградации.

Лично я никак не могу согласиться с подобной методологией анализа исторических событий, для которых нет субъектов исторических действий с их мотивами, идеями и иллюзиями, нет условий, в которых они действуют, а есть только итог произошедшего, материальные, предметные результаты. Тем более, что с конца восьмидесятых появляются новые, параллельные субъекты решений и действий, становящиеся уже равноправными участниками  исторического процесса. Как известно, Горбачев был противником радикальной ломки советской экономической системы, противником ускоренной приватизации. Радикальных перемен, как известно, требовали массы, которые, как мы помним, шли за различного рода шарлатанами, верили им.

Даже марксизм, для которого был характерен акцент на экономических факторах развития, на состоянии так называемых «производительных сил и производственных отношений», учитывал так называемый «субъективный фактор», учитывал мотивы, взгляды, волю так называемых «исторических личностей», учитывал, что в истории прежде всего действуют люди, преследующие свои интересы, обуреваемые своими страстями, исповедующие определенные взгляды, идеи. Перестройка – это не только мир, поступки Горбачева и его команды, но и настроения, выбор, иллюзии миллионов советских людей. Разве можно понять, что с нами произошло в конце восьмидесятых – начале девяностых, не исследуя материю самой жизни, самого народа.

Очевидно, что роль личностного, субъективного фактора резко возрастает в условиях политических пирамид типа советской системы, где все импульсы идут от лидера, где чрезвычайно велика роль Генерального секретаря ЦК КПСС, велика роль его пристрастий, взглядов. По моему глубокому убеждению вообще трудно понять, что с нами произошло и во времена Сталина, и во времена Хрущева, и во времена Брежнева, не принимая во внимание особенности характера, даже житейскую психологию всех этих лидеров.

Да, нынешние новые дискуссии о перестройке сформулировали целый ряд вопросов, на которые так и не найдены исчерпывающие ответы.

Была ли необходимость в перестройке? Как долго просуществовала бы сложившаяся советская система, если бы вместо Горбачева пришел к власти другой член Политбюро ЦК КПСС, к примеру, Гришин? Реформируемо ли было советское общество? Неизбежен ли был распад СССР? Могло ли руководство КПСС пойти другим путем, совершить то, что совершил Китай, либерализовать экономику, не меняя политическую систему? Что было бы, если бы Горбачев отправил вовремя Ельцина в политическую ссылку, к примеру, послом в одну из европейских стран?

Но можно ли найти ответ хоть на один из этих вопросов, не отдавая себе отчет, кем по идейному происхождению, по своей психологической конструкции был Горбачев, его ближайшие соратники – Вадим Медведев, Александр Яковлев, Георгий Шахназаров, Наиль Бикенин, Анатолий Черняев. Разве можно, к примеру, сравнивать опыт реформ в СССР и в Китае, не учитывая особенности менталитета, сознания нашего партийного аппарата КПСС в целом.

На мой взгляд, забвение идей, мотивов, иллюзий, которые двигали поступками исторических личностей, лишает нас на самом деле реальной истории, лишает нас понимания того, чем жили эти люди, затеявшие перестройку, к чему они стремились, как воспринимали мир. Нельзя сформировать историческую память, а, следовательно, и национальное сознание, лишив потомков права ощущать, понимать людей, которые жили и творили до них. Было бы просто преступлением превращать перестройку в простое недоразумение, в абсурд только потому, что ее лидеры не пригласили себе в команду или не воспользовались услугами некоторых из нынешних властителей «пиара». Если мы доросли до понимания, что даже Сталин с его репрессиями не есть черная дыра истории, что тогда тоже жили, творили и мечтали люди, советские люди, то еще меньше оснований превращать в черную дыру истории и годы перестройки.

Нельзя превращать перестройку в зону, закрытую для ума, совести и чувств, хотя бы по той причине, что ее, то есть перемены в жизни советского общества, ждали миллионы людей, ждали все сорок лет после победы в Великой Отечественной войне. Нынешние разоблачители Горбачева из экспертного сообщества предают прежде всего самих себя свою память, те мысли и чувства, которыми они жили тогда, двадцать лет назад.

Да. Горбачев со своей перестройкой не придумал ничего, чего не было у Дубчека, а потом у Кадара и Ярузельского. Все то же стремление соединить социализм с демократией, сказать всю правду о трагической истории строительства социализма, предоставить свободы творческой интеллигенции, обновить принципы подбора кадров и т.д.

Но ведь никому же не придет в голову обвинять и Дубчека, и Кадара, и других реформаторов в социалистических странах в «невежестве» или в «некомпетентности».

Когда читаешь тексты наших российских экспертов, которые упрекают Горбачева и его команду за их «некомпетентность», за их «невежество», за их незнание учебников транзитологии, то складывается впечатление, что эти люди забыли, в какой стране они тогда жили, как он, то есть СССР, сложился, какой тип людей, с каким сознанием руководили этой страной, в каких понятиях и категориях эти люди воспринимали и описывали мир. Ведь очевидно, если, конечно, не терять разум,  что все эти люди, и прежде всего Горбачев, исходили из представлений об исключительности общества, которым они руководили, из сознания, что они руководят и хотят совершенствовать уникальное, т.е. «первое социалистическое государство в мире». Надо учитывать, что они могли мыслить, формулировать свои планы, проекты только в контексте тех знаний, которые они, как коммунисты, почерпнули из школы, университетского образования, системы политического образования и т.д.

Обращает на себя внимание, что все зарубежные авторы, занимающиеся сравнительным изучением реформ в России и Китае, кладут в основу своего анализа прежде всего особые, типологические социалистические характеристики самого субъекта перемен. И тогда выясняется, что все зависело не от степени познания азов транзитологии, от степени «компетентности» по версии Глеба Павловского, а от степени укорененности – речь идет об укорененности в национальную историю – самой правящей партии. К примеру, Рафаэль Пока, автор статьи «Россия и Китай: сравнение», опубликованной в испанском журнале «La Vanguardia» прежде всего обращает внимание на поразительную укорененность лидеров КПК не только в историю строительства социализма в своей стране, но и в «священную историю Китая» в целом. Руководители КПК прежде всего патриотичны, для них характерно «переживание за судьбу своей страны». Но всего этого, то есть «серьезной позиции по отношению к прошлому», как пишет этот автор, не было у руководителей КПСС. Для них история страны, которой они правили, начиналась Октябрем, и при этом они негативно относились не только к тому, что было до Октября, но и к значительной части собственно социалистической истории, к годам правления Сталина. Не только идеолог перестройки Александр Яковлев, но и Горбачев, в отличие от руководителей КПК, боялись стать на национальную точку зрения, заявить о себе как о российских патриотах.

Эти люди, лидеры страны, конкретно речь идет о Горбачеве и его команде, могли мыслить свои действия только в контексте истории марксизма, рабочего движения и, самое главное, в контексте истории строительства социализма в СССР. Очевидно, что чем меньше лидеры КПСС были погружены сознанием в свою национальную историю, в ее специфику, проблемы, тем больше они придавали значение идеологическим вопросам, так называемым «проблемам теории и практики строительства социализма». Отсюда все их представления об упущенных возможностях, о возможных альтернативах социалистического развития.

При всем моем уважении к Анатолию Уткину и как к историку, и как к российскому патриоту, я не могу согласиться с его утверждением, что перестройка – это всецело продукт головы Горбачева или, дословно, «перестройка – это реализация тех идей, которые возникли у Михаила Сергеевича Горбачева на том переломном этапе 1984 – 1988 годов». (Перестройка двадцать лет спустя. Москва, Русский путь. 2005. стр. 153.)

Перестройка с моей точки зрения – это продукт шестидесятничества, продукт тех идей, иллюзий, ценностей, которые складывались у целого поколения советской интеллигенции под влиянием разоблачения так называемого «культа личности Сталина». В этом смысле перестройка – это продукт коллективного творчества всех тех, кто еще при живом Константине Устиновиче Черненко на свой страх и риск решили вместе с Михаилом Сергеевичем готовить доклад под знаковым названием «Живое творчество народа» на научно-практическую конференцию, которая состоялась в АОН при ЦК КПСС в декабре 1984 года.

Философия перестройки, если ее рассматривать в контексте идейной борьбы внутри КПСС в начале восьмидесятых, была альтернативой неосталинизму Ричарда Косолапова и его друга, помощника Черненко Вадима Печенева, которые в тот момент слыли главными идеологами КПСС. Не следует забывать, что Михаил Сергеевич очень хотел создать нечто, равное по значительности знаменитой статье своего патрона Юрия Владимировича Андропова, опубликованной в 1983 году в журнале «Коммунист» и запомнившейся фразой «мы плохо знаем общество, в котором живем и трудимся». Только Горбачеву с его южным, новороссийским темпераментом хотелось пойти еще дальше на пути правды, сблизить теорию, партийную пропаганду с жизнью. Хотя, конечно, ни тогда, ни позже, до тех пор, пока Горбачев был Генеральным секретарем, у него не было даже мысли разрушить социализм, советскую систему. Речь шла, как у всех шестидесятников, о том, чтобы полностью «раскрыть гуманистический потенциал социализма», приобщить к его совершенствованию массы и т.д.

Ричард Косолапов, как главный редактор журнала «Коммунист», во всех своих статьях (развивая основные идеи работы Сталина «Теоретические проблемы строительства») настаивал на продолжении коммунистического строительства, на превращении колхозно-кооперативной собственности в общенародную, на полном отмирании экономических стимулов, на форсированном развитии коммунистической сознательности. Команда Горбачева, напротив, исходила из того, что надо остановиться, покончить с левачеством, использовать те резервы, которые таит в себе кооперативная собственность, шире использовать экономические стимулы к труду, хозрасчет и т.д. Горбачев как партийный работник, имеющий не понаслышке дело с советским сельским хозяйством, не мог мыслить по-другому, он хорошо знал, что колхозы в большинстве случаев более эффективны, чем совхозы, чем так называемая «высшая форма обобществления труда на земле».

В отличие от идеологов К.У. Черненко, настаивающих на том, что теоретический прогноз Маркса рассчитан на века, идеологи перестройки настаивали на необходимости соотнесения теории социализма с практикой, на необходимости творческого подхода к марксизму. Поздний Ленин с его политическим завещанием, с его призывом «переменить всю точку зрения на социализм», с его призывом реабилитировать кооперацию, отвергаемую Марксом и Энгельсом, как раз и позволял, не идя на разрыв с ортодоксальным марксизмом-ленинизмом, в то же время коренным образом изменить по крайней мере экономическую политику партии.

Как только Горбачев пришел к власти, сразу появился запрос на главных врагов, оппонентов Ричарда Ивановича Косолапова, на моего шефа, известного специалиста в области теории социалистического строительства Анатолия Павловича Бутенко и на меня. Уже в конце марта 1985 года помощник Горбачева по идеологическим вопросам Георгий Лукич Смирнов пригласил нас к себе в кабинет на шестой этаж и озадачил планами нового Генсека возвращаться назад, к Бухарину, к нэпу. «Михаил Сергеевич считает, – доверительно говорил нам Георгий Лукич, – что наша трагедия состоит в том, что в 1929 году победил Сталин, а не Бухарин, что мы сошли с того пути строительства социализма, который был начертан Лениным».

Через несколько недель я снова, теперь один, был вызван к Георгию Лукичу и получил задание в концентрированной форме сформулировать основные идеи моей книги «Некоторые философские аспекты теории социализма» (М., Наука, 1983 г.) и передать готовый материал из рук в руки. Георгий Лукич, жмуря при этом свой единственный зрячий глаз, сказал, что «Вы должник перед Михаилом Сергеевичем, он в свое время спас вас от расправы со стороны Косолапова, а теперь вы должны помочь Генсеку найти прочные аргументы для борьбы с догматизмом главного редактора журнала «Коммунист». Скорее всего Георгий Лукич не знал, что свою изъятую из продажи и осужденную за «идеологические ошибки» книгу с дарственной надписью я сумел передать Горбачеву через его помощника еще в конце 1983 года, когда он был еще секретарем по сельскому хозяйству.

И команда Горбачева и противостоящая ей команда Елены Боннэр, команда лидеров «Демократической России» состояли из шестидесятников со всеми свойственными им особенностями сознания и идейных пристрастий. Все они были марксистами и социалистами, все они позитивно относились к Октябрю и к политическому наследству так называемой «ленинской гвардии», все они были интернационалистами и верили в наличие универсальных закономерностей общественного развития, все они выросли в рамках категорального, абстрактного мышления, ставившего идеологию, систему идей выше практики, все они жили и мыслили вне национальной русской истории, все они рассматривали «патриотизм» как последнее «убежище негодяев».

И надо видеть, что идеологи «Солидарности», творившие свою революцию на пять лет раньше перестройки и будучи более свободны в идеологическом отношении, будучи ближе к Западу и к современной политологии, мыслили точно так, как команда Горбачева, искренне действовали в соответствии с лозунгом: «Социализм – да, извращения – нет». Герои революции «Солидарности» – и Стефан Братковский, и Адам Михник, и Войтек Ламентович, и Адам Куронь – были социалистами и стремились на этот раз построить свой, настоящий социализм, социализм с «польской грядки». По иронии судьбы моя ревизионистская статья «О подлинных противоречиях социализма», опубликованная на польском языке в журнале «Studia Filozofichne» в 1980 году и увидевшая свет накануне всеобщей политической забастовки, по признанию лидера независимого союза журналистов Польши Стефана Братковского, помогла им, оставаясь марксистами, выйти за рамки советской, сталинской модели социализма.

В ЦК, на уровень Генерального секретаря внедрились незатейливые мысли о том, что наступило время соотнести  теорию социализма с практикой, что порукой тому марксистское учение о практике как критерии истины, что во главу угла надо ставить не догму, не схемы, созданные более сотни лет назад в совершенно других условиях, а реальные интересы ныне живущих людей, что нельзя экспериментировать на живых людях, что необходимо восстановить гуманистическое отношение к человеческой жизни как высшей ценности. Это я откопал цитату из последних работ Ленина, где он на XI съезде РКП (б) говорил о гражданской войне как трагедии и о несомненной ценности человеческой жизни. Это позже идея общечеловеческих ценностей легла в основу внешней политики Горбачева. Сначала же, знаю об этом не понаслышке, речь шла только о реабилитации простых норм морали, об общечеловеческих, нравственных ценностях, о неявном  преодолении классовой мерки и классового подхода.

Тогда, в 1985 году, когда Горбачев пришел к власти, единственным признанным орудием перемен могла быть официальная идеология. Горбачев и три дня не усидел бы в кресле Генерального секретаря ЦК КПСС, если бы он заговорил языком транзитологии, языком современной ему западной политологии. Маневр мог быть осуществлен только в рамках теоретического наследства Маркса – Энгельса – Ленина. Своих оппонентов Горбачев мог бить только опираясь на классиков. Я внедрял в ЦК мысли и идеи позднего, «творческого» Ленина, переводил на советский язык уроки из опыта реформ в европейских социалистических странах-членах СЭВ. Когда помощником Горбачева по идеологии стал Иван Фролов, на вооружении был взят «молодой», не революционный, но все же Маркс, с его теорией коммунизма как «подлинного гуманизма».

Так это было, и, наверное, учитывая общество того времени, советское общество середины восьмидесятых, учитывая характер образования и образ мыслей советской интеллигенции, перестройка не могла начинаться по-другому. В рамках экспертного сообщества того времени, в рамках той общественной мысли, которая вырабатывалась в рамках советских гуманитарных институтов АН, включая и наш головной институт по проблемам социализма, наш ИЭМСС АН СССР, не было идей, проектов, могущих быть альтернативой перестроечной идеологии. Не было. Даже лидеры Межрегиональной группы, которые перешли в оппозицию к Горбачеву, и Гавриил Попов, и Юрий Афанасьев, и Галина Старовойтова, и наш директор Олег Богомолов, были марксистами до мозга костей, и своими мыслями и идеями не выходили за рамки опыта и уроков социалистического строительства в СССР, за рамки того, что называлось «марксистско-ленинской наукой».

Позднее, на последних этапах перестройки выявились различия в мировоззрении таких идеологов перестройки, как Александр Николаевич Яковлев и Георгий Хасроевич Шахназаров. Первый довел дело коррекции учения Маркса о первой и второй фазе коммунистической формации до полного отрицания «основополагающей теории» как «утопии» и «химеры». Но вначале перестройки вся команда Горбачева, как команда шестидесятников (речь об Александре Яковлеве, Вадиме Медведеве, Георгии Шахназарове и Наиле Биккенине, позже к этой группе присоединились академики Иван Фролов и Николай Петраков), исходила из желания облагородить, рационализировать сложившееся социалистическое общество, сделать его более человечным, привлекательным, эффективным.

ЧАСТЬ II

О подпольном сознании подпольной советской интеллигенции

В силу всех этих внутренних, кадровых причин с самого начала вопросы идеологии, политических свобод, вопросы правды, вопросы «гласности» вышли на передний план, заслонив вопросы совершенствования экономики, роста эффективности труда, роста благосостояния людей. И мы здесь не исключение. Нечто подобное происходило в Польше во времена господства «Солидарности» в 1980 – 1981 годы.

Тут, в фетишизации идеологии и духовных проблем на первых этапах перестройки, наверное сказалась не только специфика социализма как утопии у власти, как общества, которое строится на основе теории и стремится жить в соответствии с ней, но и особый склад русского ума и русской психологии, которая душе, морали, идеям придает первостепенное значение. В этом отношении поляки, с которыми русские все время враждуют, на самом деле являются для них близнецами-братьями. Китайцы пошли другим, неидеологическим путем, ибо для них своя, китайская нация, своя, китайская Поднебесная империя превыше всего.

Тогда, в 1987 – 1988 ни у кого из вождей партии духу бы не хватило даже подумать о покушении на святое, на идейные основы. Показательно, что в начале 1988 года Горбачев под давлением консерваторов начал отгребать назад, к «единственно верному учению» и начал требовать, чтобы в проектах его выступлений, к примеру, во время визита в Польшу в июне 1988 года, даже в выступлении перед польской интеллигенцией в зале восстановленного Королевского замка звучал тезис о «верности социалистическому выбору советского народа», о еще «неиспользованных резервах социализма». Помню, как мой коллега по группе консультантов, покойный Ян Шмераль в Горках 10, где поселилась группа доклада, за ночь умудрялся создать четыре-пять вариантов тезиса о преимуществах социалистического строя. А на пороге был май 1988 года.

Надо понимать, что за так называемым «антисталинизмом» шестидесятников стояло не только нормальное моральное чувство отвращения к репрессиям Сталина, отвращение к его насильственной коллективизации и к его «ежовщине». Все шестидесятники, как люди с социалистической закваской, с марксистским мировоззрением, верили, что если бы Ленин не умер, если бы ему пришлось довести дело НЭПа, если бы не трагическая развилка 1929 года, когда был отменен курс Николая Бухарина, курс «обогащайтесь», то у нас все было бы по-другому. Шестидесятники считали себя сторонниками так называемой демократической тенденции в истории КПСС, с ее так называемым «ленинским пониманием ситуации в стране, с переходом к политике НЭПа и осуществлением идеи его Политического завещания» (Борис Славин. Перестройка. Двадцать лет спустя. Стр. 15).

Рискну еще раз сказать, что за перестройкой стоял по крайней мере еще и глубинный народный миф, противопоставляющий доброго Ленина, заботящегося о народе, узурпатору и тюремщику Сталину. По крайней мере там, где я вырос, в Новороссии, в Одессе, как я помню, даже после войны, когда в конце сороковых Сталин начал новое раскулачивание крестьян, многие, в том числе и моя родная мать, вспоминали с теплотой о добрых временах НЭПа, когда всем жилось хорошо.

Конечно, команда Горбачева, стремящаяся перестроить сталинский социализм на самом деле стремилась к тому, чего добивался антисоветчик и контрреволюционер Александр Солженицын. «Гласность», отказ от цензуры, на которые пошли и Горбачев и Яковлев, само желание организовать соревнование идей на самом деле были реализацией призыва автора «Архипелага ГУЛАГ» «жить не по лжи». Но все же, на мой взгляд, все, что делала команда Горбачева, было на первых порах неосознанной контрреволюцией. Семьдесят лет запрета на иное, не «партийное» мнение взрастили неистребимую потребность выговориться, выразить свое несогласие. Все те, кто сегодня ругает Горбачева за то, что он резко отпустил идеологические вожжи, что он спешил, сами в то время бежали впереди лошади происходящих перемен.

Ни Горбачев, ни его команда, за редким исключением, не понимала, не видела, что она на самом деле своей политикой гласности стимулирует контрреволюцию. Понимал это Георгий Лукич Смирнов, которого Горбачев в конце 1991 года отправил в почетную ссылку в Институт марксизма-ленинизма. Георгий Лукич Смирнов был противником широкого показа фильма Абуладзе «Покаяние». После просмотра этого фильма помощниками Горбачева здесь же, на шестом этаже главного, второго подъезда ЦК КПСС, в самом конце 1986 года он сказал мне: «Александр Сергеевич, надо понимать, что мы играем в опасные игры: сегодня мы доводим до конца разоблачения преступлений Сталина, затем займемся разоблачением зверств «ленинской гвардии», а потом люди спросят нас: «А зачем нам эта партия, которая пришла к власти на крови?» Но тогда, в конце 86-го – начале 87-го даже консерваторы не могли, даже не пытались остановить горбачевский и яковлевский порыв гласности, снять все старые запреты, разрушить все «зоны, закрытые для критики».

На мой взгляд, перестройка как политика гласности, как политика правды до конца, правды, какой бы они ни была, выросла из загнанного в подполье инстинкта совести, из необузданного желания сказать все и причем сразу, о чем раньше вслух говорить было нельзя. За перестройкой стояла прежде всего психология человека, выросшего под гнетом тотальных запретов. Перестройка, как ядерный, разрушительный взрыв правды, была расплатой за почти семьдесят лет жизни с закрытым ртом, когда приходилось запирать на замок и совесть и здравый смысл.

И здесь в психологии человека из подполья «партийной правды», «партийной истины» надо искать причины ускоренного опрокидывания идеологического фундамента системы. Почему без гласности, без разрушительной правды о коммунистической революции обошлись реформаторы из КПК? Проблема не только в том, что они были мудрее, менее идеологичны. Наверное еще дело в том, что в Китае не было такой многочисленной интеллигенции, как в СССР, интеллигенции, для которой важнее всего сказать вслух, что накипело.

Обратите внимание! Задолго до появления Горбачева и Яковлева, еще в конце семидесятых – восьмидесятых великий инквизитор Михаил Андреевич Суслов разрешает Валентину Катаеву опубликовать его мемуары, его воспоминания об ужасах расправы ЧК над «контрой», о всех этих расстрелах в подвалах раздетых догола врагов революции.

Задолго, более десяти лет до начала перестройки, начала работать «гласность» о коллективизации, живописание тех ужасов, которые пережило крестьянство в годы раскулачивания. И «Кража» Виктора Астафьева, и «Подранки», и даже «Прощание с Матерой» Валентина Распутина несомненно написаны в антисоветской, антикоммунистической интонации. Позже был «Старик» Трифонова, рассказывающий о геноциде Ленина и Троцкого против казачества. На мой взгляд, критическая масса правды, взрыв которой мы называем перестройкой, накопилась задолго до прихода Горбачева к власти. В мае 1967 года в тексте стенограммы проводимого мной «Круглого стола» «О предмете философии», опубликованном в «Комсомольской правде» прошла фраза профессора МГУ В.С. Соколова о том, что ленинское учение о противоположности материализма и идеализма является «слишком зыбкой почвой для обучения студентов истории философии».

Единственной репрессией за это неслыханное по тем временам впольнодумство, за публичную критику Ленина, был вызов В.С. Соколова на разговор к секретарю по идеологии Ленинского райкома партии города Москвы. Стрелочником оказался ваш покорный слуга, ведущий «КС», который якобы исказил выступление своего профессора. А со студента 4 курса философского факультета МГУ взятки гладки.

Конечно, вся эта материя, связанная с настроениями, идейными исканиями в философской среде и теоретической борьбой внутри КПСС накануне прихода к власти Горбачева, то есть все то, что Глеб Олегович Павловский назвал «детским лепетом» апологетов перестройки, не существует для тех, кто был вне этой околопартийной интеллигенции, которым были чужды все эти игры в «творческое развитие» или «творческое прочтение» марксизма-ленинизма, были чужды все эти  попытки опрокинуть систему, ссылаясь на «единственно верное учение». Понятно, что для открытых борцов с системой все эти игры в «развитие марксизма» были «чепухой». Но никуда не уйти от того несомненного факта, что разрушили систему не ее откровенные враги, не диссиденты, а те, кто жил в ней и даже руководил ею. Не учитывая этого существенного обстоятельства, не учитывая, что контрреволюция, неосознанная контрреволюция зрела, готовилась внутри самой КПСС, внутри ее руководства, нельзя ничего понять, ничего существенного сказать о сущности и судьбе перестройки. Сама возможность опрокинуть то, что было священной коровой на протяжении десятилетий, стало безумным, дьявольским искушением с какого-то момента и для вождей ЦК КПСС.

Уже с июля 1988 года Вадим Андреевич Медведев просит написать меня, как он говорил, «аналитический текст» о тех сторонах учения Маркса о коммунизме, которые не оправдались на практике. В сентябре 1988 года это же задание дает мне новый секретарь международного Отдела ЦК КПСС Александр Николаевич Яковлев.

Но я бы советовал тем нашим авторам, которые себя называют экспертами и даже пытаются руководить экспертным сообществом, но которые не знают или которым не интересно изучать то, что в советское время называлось «коллективным опытом социалистического строительства», которым не интересны, как они говорят, «схоластические споры» о социализме начала восьмидесятых, которым не интересно мировоззрение, система ценностей и страхов инициаторов перестройки, просто не судить о том, о чем, по их словам, они не хотят знать.

Но я, как человек, которому довелось быть участником этих «схоластических споров», которому довелось с близкого расстояния на протяжении почти пяти лет наблюдать, беседовать со всеми участниками команды Горбачева на эти «схоластические темы», быть сотрудником Георгия Шахназарова, Вадима Медведева, Александра Яковлева, хочу рассказать, как все это было на самом деле.

Речь все же идет об уникальном не только с точки зрения России, но и всей человеческой истории, событии, о перестройке, которая изменила не только нашу страну, но и ситуацию в мире.

Наши коллеги, которые считают все эти разговоры о мотивах, идейных предпосылках перестройки «детским лепетом», на мой взгляд, просто страдают высокомерием. Им просто трудно преодолеть пренебрежительное отношение ко всем этим «аппаратчикам», ко всем этим представителям «партийной номенклатуры». Но лично для меня все эти люди были интересны как люди, мне интересно вспомнить, понять, как они мыслили, как они видели систему, которую они пытались совершенствовать, Как шаг за шагом становились все более и более смелыми в своем стремлении подвергнуть проверке «основы».

Дорогим коллегам, которые порицают Горбачева и его команду за «невежество» и «некомпетентность», за то, что они не знали «умных» книжек о трансформации авторитаризма в Португалии или Испании, я хотел бы напомнить, что СССР был особой страной и не только потому, что она все же была советской Россией со всеми ее специфическими чертами, но и потому, что она была уникальной страной, она была продуктом насильственного внедрения в жизнь коммунистической утопии. До перестройки Горбачева не было и не могло быть никакого опыта трансформации систем, созданных в соответствии с требованиями марксистской доктрины. Был опыт трансформации социализма в Чехословакии, но он был задушен на корню.

Ничего нельзя понять в поступках и действиях перестройщиков, если не видеть, что речь идет о попытках трансформации уникальной системы, которая строилась на основе теории, на основе учения об обобществлении средств производства и диктатуре пролетариата и которая связала свою легитимность с верой в эту теорию.

Громадное значение во всем, что произошло в нашей стране во второй половине восьмидесятых, играет, на мой взгляд, то, что Горбачев был выпускником юридического факультета МГУ, что для него главной референтной группой все же были однокашники собственные, однокашники его жены, которая в это же время училась на философском факультете МГУ, что Горбачев, выйдя из этой среды студентов и преподавателей МГУ, сохранил вкус к теоретическому творчеству. Он даже после ГКЧП, потеряв страну и власть, гордился тем, что создает очередную книгу, пишет очередную статью о «социалистической идее».

Горбачев ощущал себя на самом деле философом на троне, призванном воплотить истину и добро в жизнь. Можно относиться к этому с иронией. Но это правда, я знаю, о чем говорю. А истиной все же для него был марксизм-ленинизм так, как он его сам понимал. При этом было страстное желание опираться на самое «передовое», «творческое» прочтение марксизма, быть не таким марксистом-ленинцем, которым и до него были прежние руководители КПСС.. Без понимания этих интеллектуальных претензий Горбачева нельзя понять ни перестройку, ни ее драматическую судьбу.

Справедливости ради надо признать, что в московской интеллигентской среде, особенно в НИИ, которые обслуживали ЦК КПСС, и особенно в нашем институте – ИЭМСС АН СССР, был, давно сформировался запрос на просвещенного руководителя КПСС, с которым можно было сотрудничать, к которому можно было посылать все свои идеи и соображения. И надо помнить, что еще за несколько лет до прихода Горбачева к власти, уже в начале восьмидесятых, мои коллеги из аграрного сектора Института с восхищением отзывались о новом секретаре по сельскому хозяйству с «передовыми взглядами». И насколько я понимаю, Горбачев хотел, с самого начала пытался ответить на этот запрос на «демократически мыслящего лидера КПСС». Горбачев и Раиса Максимовна очень гордились тем, что они протянули руку «опальным» авторам, что им удалось помочь «творчески мыслящим авторам». В этом отношении, в этом желании стать патроном, попечителем «творческой», «прогрессивной» интеллигенции Горбачев ничем не отличался от Александра Яковлева.

Для меня чрезвычайно важно признание человека из так называемого «первого круга» Горбачева, Наиля Барриевича Биккенина на этот счет. В своей книге «Как это было на самом деле» он спрашивает: «На какие общественные силы опирался Горбачев?» И отвечает: «Прежде всего, на интеллигенцию, интеллигенцию московскую, на средства массовой информации, которые были и профессионально заинтересованы в гласности, в свободе слова» (Наиль Биккенин. Как это было на самом деле. AKADEMIA. Москва, 2003. с. 119).

Вот почему я рискну утверждать, что реформы типа перестройки, политики «гласности» заложены в самой структуре левого, коммунистического тоталитаризма, где так велика роль идеологии, где так много околопартийных идеологов, и где существует использованная Горбачевым возможность дозировать долю свободы слова. Сама эта игра между диктатором и творческой интеллигенцией заложена в структуре такого рода систем, основанных на идеологической легитимности. Прелесть здесь состоит в том, что для того, чтобы стать популярным, не надо прилагать особых усилий, не надо делать трудной работы, надо просто разрешить то, что другие запрещали. На мой взгляд, сущность перестройки и состояла в отмене сверху различного рода запретов на инакомыслие.

Горбачев не рассчитал, не учел, что свобода не любит, не терпит границ. Но не следует забывать, что даже такой тиран, как Сталин, но все же неофит в поэзии, играл в либеральные игры со своей, на этот раз поэтической, референтной группой, прощал, к примеру, Мандельштаму то, что не прощал своим политическим противникам, советовался с Пастернаком, мирился с белогвардейщиной Михаила Булгакова и т.д.

Так что любому честному историку, заинтересованному в исторической правде, в понимании того, «как это было на самом деле», никуда не уйти от того, что и Глеб Павловский и Михаил Делягин называют «детским лепетом», не уйти от анализа мотивов, идей, иллюзий, соблазнов, которые стояли за перестройкой.

Еще раз повторяю. Не желание «конвертировать власть в собственность», не, тем более, желание разрушить СССР двигало Горбачевым и его «первым кругом», а желание совершить нечто уникальное, совершить то, что не удавалось до них никому, создать такой социализм, которого раньше никогда не было, где бы сохранились и основные «завоевания нашей истории», но в то же время где бы не было позора «политических репрессий», где бы было покончено со сталинщиной, где бы уживалась КПСС с «правдой» и «гласностью».

В самой возможности менять историю своей страны, совершить то, что до тебя никто не совершал, заложен дьявольский соблазн. С какого-то момента перед этим соблазном было трудно устоять. Насколько я сам знаю, для Александра Николаевича Яковлева социализм кончился в августе 1989 года, когда министр иностранных дел ВНР  Хорн, не дождавшись решения Москвы, начал выпускать беженцев, «невозвращенцев» из ГДР через венгерскую границу в Австрию.

Я советовал бы тем, кто называет себя «либералом» и кто продолжает разоблачать Горбачева и перестройщиков за стремление «конвертировать власть в собственность» увидеть, что природа человека шире природы олигархов, которых они обслуживают. Пожелал бы им увидеть, что «аппаратчики», которых они не считают за полноценных людей, ставили возможность творить историю, возможность совершить, как им казалось, благое дело выше наживы, денег и т.д.

Для истории, для самопознания уходящей при нашей жизни эпохи перемен, пока живы мы, свидетели и даже участники этих на самом деле всемирно-исторических событий, важно понять, объяснить, почему ни команда Горбачева, ни шестидесятники, как ее главная референтная группа, ни даже революционеры, «ускорители перестройки», не видели негативных для себя и для страны последствий все той же политики гласности.

Тут, на самом деле, два различных предмета исследования. Во-первых, самосознание Горбачева и его команды, с одной стороны, решившихся все же на разрушение фундаментальных оснований системы, на отмену цензуры и шестой статьи Конституции СССР, на отказ от руководящей роли КПСС, а, с другой стороны, веривших,  в то, что они при всех переменах сохранят и свою власть, и социалистическую систему.

Во-вторых, специальным предметом исследования является самосознание нетерпеливых, всех тех, кто хотел довести перестройку до системных изменений.

Точно знаю, что ни Горбачев, ни его ближайшие советники, Шахназаров и Медведев, ни Раиса Максимовна не хотели уничтожить социалистическую систему, а тем более потерять власть. Вся правда состоит в том, что Горбачев очень долго верил, надеялся, что его перестройка с его гласностью расширят социальную, политическую базу режима за счет обласканной им гуманитарной интеллигенции. Не будь этой веры в будущую политическую лояльность обласканной, получившей все интеллигенции, Горбачев не начал бы ссориться с партийным аппаратом, который, в отличие от него, сразу же понял, к чему все идет, чем все кончится.

Горбачев не понимал, что, получив свободу слова, творчества, получив выездные паспорта, наша интеллигенция захочет большего, захочет все, в том числе и его собственной высшей власти. Ни Горбачев, ни Яковлев не понимали, что они дают свободу не просто интеллигенции, не просто образованным людям с творческим мышлением, а советской социалистической интеллигенции, часто прямым потомкам ленинской гвардии, дают свободу людям, для которых власть является высшей ценностью, а борьба за власть – высшим наслаждением. Как только, к примеру, Леонид Баткин получил свободу, он перестал изучать искусство эпохи Возрождения и начал выводить, как он говорил, «миллионы на демонстрацию». Горбачев и его команда не понимали, что как только соединится социализм с демократией, коренным образом изменится соотношение сил самой власти и сил интеллигенции. Просвещенный лидер, обласканный благодарной интеллигенцией, возможен, нужен только в условиях авторитарной системы, когда есть возможность сменить милость на гнев, посадить за решетку зарвавшегося правдолюбца.

Но как только возникают маломальские гарантии свободы, отношение интеллигенции, особенно российской, к государю меняется коренным образом. Теперь свобода слова распространяется и на слова критики в адрес государя, который сам себя разжаловал в обыкновенного начальника. Теперь свобода слова превращается в свободу требовать от него, чего душа пожелает. Теперь вызволенный из ссылки Андрей Дмитриевич требует от него сразу изменить систему, отказаться от своей собственной власти в пользу власти его жены, отказаться от своей правящей партии. Гласность привела к тому, что интеллигенция начала требовать от Горбачева невозможного, типа реформ за 500 дней. А отказывая возбужденной, лишенной совести и чувства меры интеллигенции в ее претензиях совершить невозможное, он, Горбачев, становился ее врагом.

Горбачев скорее всего не понимал, что, меняя правила игры с интеллигенцией, он меняет страну, систему, где для его власти, для него самого уже нет места. Горбачев не понимал, что он со своим крестьянским, народным происхождением чужд во многих отношениях для московской, потомственной, социалистической интеллигенции, для тех, кого он, по наивности и доброте душевной, хотел обласкать своим вниманием.

Не только Горбачев, но и все перестройщики воспринимали демократические реформы как простое арифметическое сложение всех тех благ жизни, которые есть, с теми, которые будут, соединение сложившейся стабильности, управляемости, гарантии безопасности со свободой слова, дискуссии и т.д. При этом мало кто из перестройщиков осознавал, что свобода слова может быть использована не только для утверждения истины, добра и красоты, а, напротив, для пропаганды ненависти, лжи, для провоцирования конфликтов. Не только Горбачев, но и все общество оказались безоружными перед обезумевшими разоблачителями так называемой «номенклатурной перестройки», перед всеми этими Шабадами, Баткиными, Заславскими, которые кричали в эфир, что Центра нет, а есть только «дырка от бублика», которые возбуждали ненависть к «номенклатуре», ко всем, кто был у власти, которые возбуждали ненависть к «империи».

Горбачев не понимал, никто этого не понимал, что в России после семидесяти лет социалистического строительства нет ответственной национальной элиты, озабоченной проблемой сохранения и процветания страны, но есть тысячи обиженных, жаждавших реванша.

Многое можно понять во всем, что произошло в первые годы перестройки, если допустить, что Горбачев сам был продуктом советской пропаганды, советского марксистско-ленинского воспитания, сам верил в то, чему его учили в школе и в вузе.

Все дело в том, что вместо реального народа и вместо реальной интеллигенции у него перед глазами был пропагандистский миф о «советском человеке – строителе коммунизма».

Горбачев сделал свою карьеру в эпоху Хрущева и Брежнева, в шестидесятые и семидесятые, когда репрессивный аппарат системы ушел в тень, когда видимая часть партийной жизни становилась все более и более благообразной, человечной. Горбачев, как и все советские люди, исходил из того, что сложившийся строй установлен на века, и что его задача состоит только в том, чтобы направить энергию, инициативу масс в созидательное русло. Мне думается, что по крайней мере в первые годы перестройки Горбачев верил в несомненные объективные преимущества, в исходную привлекательность социалистической идеи, а потому полагал, что свобода слова пойдет только на пользу коммунистической идеологии, он верил, что в свободной дискуссии убежденный коммунист обречен на победу над враждебными, «капиталистическими воззрениями». У Горбачева выпал из сознания тот основополагающий факт, что большевикам удалось победить только благодаря беспримерному насилию, что главным и на самом деле единственным творчеством масс нашей революции было массовое участие населения в расправе над «бывшими». Еще Ленин успел, правда, перед смертью, увидеть, что на методе добровольных коммунистических субботников ничего существенного создать нельзя.

И Хрущев, и Брежнев, которые выжили в сталинской мясорубке, всегда осознавали, что возглавляемая ими система основана на узурпации власти, что она не была свободным выбором народа, подавляющего большинства населения, а результатом целого ряда победоносных революционных натисков сознательного меньшинства над «отсталыми массами».

То, что сейчас многие критики перестройки называют «прогрессирующей некомпетентностью», «невежеством» Горбачева и перестройщиков, на самом деле было верой в особые преимущества, качества советского человека, верой, воспитываемой на протяжении всей жизни, в пионерской, в комсомольской, в партийных организациях. Считалось по определению, что в массе советские люди обладают высокой политической сознательностью, по крайней мере, вменяемостью, гражданской активностью, что они по преимуществу, по природе коллективисты, что они обладают навыками самодеятельности, самоорганизации.

Я согласен с теми, кто полагает, что Горбачев все же был романтиком советской системы, что он делал ставку прежде всего на инициативу, сознательность масс, что он явно переоценил готовность советского человека к демократическому творчеству.

Очень много говорит об этой исходной вере Горбачева в созидательные потенциалы советского человека эпизод, который описывает его помощник Анатолий Черняев в своих мемуарах. Речь идет об объяснении Горбачева с осаждающими его просителями во время посещения Севастополя 3 сентября 1988 года. «Приближаясь к причалу, – пишет Черняев, –  увидели многотысячную массу людей: на площади, в окнах, на крышах, на склонах, спускающихся с набережной… Люди плотными шеренгами стояли вдоль всех улиц, где он шел. Три с половиной часа длилась эта «дискуссия» на ходу. И когда его, наконец, допекли (с сахаром, жильем, подпиской на газеты – только что тогда сняли эти ограничения, – с пенсиями, провалом Закона о предприятии, с крымской АЭС и т.д.) он (впрочем, ни разу не вышел из себя) заявил: «Я что вам – царь? Или Сталин? Вы что, хотите, чтобы я ездил по городам: тебе – квартиру, тебе – пенсию, тебе – справедливую зарплату, тебе – порядок на фабрике. А это у вас вор, его – в тюрьму. И так далее? Нет уж. За три года вы могли разглядеть людей – кто на что годится, кто где может быть лидером, организатором. И выбирать того, кто заслуживает. И прогонять негодных. И сорганизоваться так, как вы считаете самым правильным. В этом – суть перестройки. Значит, вы в корне не поняли этой сути, если требуете от меня и ждете от москвы разрешений и подачек» (Цит. По книге «Перестройка. Двадцать лет спустя». М. 2005).

Данное объяснение Горбачева с народом, на мой взгляд, чрезвычайно важно для понимания и смысла перестройки и причин ее провала. Перестройка была сориентирована на миф о сознательном советском человеке, которому «консервативные силы» не дают возможность проявить себя в полную силу. Очень характерно используемое Горбачевым слово «сорганизоваться». Он исходит из того, что люди в массе способны к инициативе, к социальному и политическому творчеству. Все, что делали для демократизации страны перестройщики – и новый закон о предприятии, предполагающий прямые выборы его руководителя, и проверка популярности лидеров партийных организаций через участие в прямых выборах в Советы, и, наконец, свободные выборы депутатов на Съезд народных депутатов СССР, – основывалось на этой вере в высокую, по крайней мере, достаточную политическую культуру масс. И в этом, в трагической переоценке способности или готовности советских людей к свободному политическому творчеству, на мой взгляд, состоит основная ошибка Горбачева. Если бы вместо Горбачева пришел к власти «великий инквизитор» типа Суслова, человек, понимающий, что на самом деле человек больше всего боится свободы выбора, то перестройка, наверное, задержалась эдак лет на десять. Но, как видно, к середине восьмидесятых время инквизиторов от коммунистической идеи закончилось.

Я обращаю на это, на незнание Горбачевым реального состояния политической культуры масс, на переоценку способности бывших советских людей к самоорганизации, к созидательной активности, еще и потому, что и сейчас, спустя двадцать лет после начала перестройки, политическая культура масс не стала выше.

Вот почему, на мой взгляд, надо хотя бы сейчас осознать человеческие реалии, с которыми имели дело коммунистические реформаторы, которые стоят за нынешним кризисом демократии.

Очевидно, по крайней мере сейчас, что семьдесят лет советской власти не только не изгнали традиционный российский патернализм, традиционную веру в царя-батюшку, переросшую в веру в доброго Ленина, а, наоборот, укрепили ее. Патернализм для меня не только персонификация власти, сакральное восприятие царя, вождя, но и перенесение на нее ответственности за свою судьбу, жизнь, благосостояние своей семьи. Отсюда пассивность, вечное ожидание чуда, ниспосланного сверху, атрофия способности к самоорганизации, к защите своих интересов. Как следствие – поразительная нерасчлененность сознания, леность мысли, нежелание считаться с возможным, видеть, отличать возможное от невозможного, отсутствие интереса к исследования причинно-следственных связей. Патернализм начисто, сознательно парализует способность к анализу, сопоставлению фактов, пониманию исходной альтернативности наблюдаемых нами процессов. Расплатой, страшной расплатой за эту мутность провождистского сознания является распад СССР. Оказывается, что миллионы людей, голосующие за Ельцина с его суверенитетом РСФСР, не понимали, что они голосуют за отделение России от Севастополя, Крыма и т.д.

Мои личные наблюдения, личные многочисленные контакты с политически активным и политически неактивным российским и даже московским, столичным населением на протяжении последних двадцати лет убедили меня, что у наших людей, даже образованных, отсутствует какой-либо существенный интерес к категории «причина». Еще в годы перестройки, как я убедился на собственном опыте, никто из тех, кто называл себя патриотами, ничего не хотел знать о причинах морального, политического кризиса в странах Восточной Европы, причинах бархатных революций. Вместо этого – обвинение Горбачева в том, что «он развалил мировую социалистическую систему».

Подобное нежелание знать, считаться с причинами перестройки, с теми запросами, на которые пытался ответить Горбачев, нежелание или неспособность мыслить системно, проявляются и сейчас, в ходе нынешней дискуссии о перестройке.

Совсем недавно один прекрасный русский писатель, писатель от бога, рассерженный моей статье о Горбачеве, опубликованной в «ЛГ», сказал мне: «Саша, неужели ты не понимаешь, что все дело в родимом пятне Горбачева, что это родимое пятно было плохим знаком для России». Я пытался спорить, ссылался на пример с Ельциным, у которого не было никакого родимого пятна, но который сознательно, как торговец, обменивал Крым на Кремль, подготовил и осуществил раздел России, и только во имя того, чтобы самому царствовать в Кремле. В ответ этот милый, добрый человек сказал мне, что я вообще ничего не знаю, не знал, что, к примеру, «молодой Горбачев был с Маргарет Тэтчер в одной молодежной организации, которой руководили масоны».

Я до сих пор, общаясь со своими соседями в деревне (многие из них работают в Москве), где живу летом, слышу один и тот же вопрос: «Ты, Александр, скажи, Жириновский стоящий мужик или нет?»

Вместо фамилии Жириновского в этом вопросе может стоят фамилия Рогозина или Хакамады. Это дела не меняет. Главное в том, что до сих пор, спустя двадцать лет после перестройки, нашего среднего избирателя не интересуют воззрения того или иного политика, его профессиональные навыки, навыки управления, мера понимания им экономики, не его программные воззрения и даже не его моральные качества – совестливость, доброта, а только степень его крутизны. Помните звучащую в годы перестройки везде – и в электричках, и в троллейбусах, и в пивных фразу: «Вот Ельцин – настоящий мужик, а Горбачев – размазня, подкаблучник». И весь сказ. И с этим мутным сознанием, которое реагирует в первую очередь на крик, окрик, агрессивное поведение, крутизну и бескомпромиссность позиции, мы начали наши демократические преобразования.

Никто из десятков миллионов людей, голосовавших в 1991 году за Ельцина, не хотел знать, с какой программой он выступает, какие силы за ним стоят, не хотели видеть, что Ельцин с самого начала был орудием разрушения СССР. Но все хотели ему победы, потому что, в отличие от «плачущего большевика» Николая Ивановича Рыжкова, Ельцин был настоящий мужик.

И в этом какой-то парадокс массового русского политического сознания. С одной стороны, русский человек очень чувствителен ко всем рассуждениям о душе, о добре, о духовности и морали. Но в ситуации выбора этот же человек делает ставку на силу, а иногда на грубость, отдает предпочтение простым, линейным решениям, основанным на ломке, насилии, на дух не воспринимает людей, олицетворяющих осторожность, взвешенность. Горбачев проиграл Ельцину прежде всего потому, что он, при всех своих недостатках, был реалистичным, ответственным политиком, он не шел на резкие преобразования в отношении собственности, на отказ от плановой экономики, на развал ВПК. Ельцин, как рупор радикальной непримиримости, обещал, шел на слом всей системы, слом всей экономики, и получил поддержку масс, получил народное одобрение на разрушение всего старого советского мира. Этот же человек, российский избиратель, любящий порассуждать о духовности и справедливости в политике не поддерживает постепенность, терпимость, толерантное отношение к иной позиции, он готов поддержать самые радикальные, самые революционные меры, лишь бы они обещали быстрый, позитивный результат.

Сам по себе факт ошеломляющей победы Владимира Жириновского на выборах в Думу первого созыва в декабре 1993 года свидетельствует не только о низкой политической культуре населения, той четверти избирателей, которые ему отдали голоса, но и о ее болезненности. Предпочтение в данном случае отдавалось, до сих пор отдается (на сегодняшний день Жириновский второй по популярности политик после Путина) откровенному крикуну, хулигану, человеку без убеждений, который все эти годы откровенно глумится над российским народом, в особенности над российским крестьянством, человеку пустому, ничего не могущему, мало что знающему.

Все это говорит о том, что массовый российский избиратель не умел ни во времена Горбачева, ни сейчас осознать свои интересы, соотнести эти свои уже осознанные интересы с программой, профессиональными качествами тех или иных политиков, а потом соотносить поступки, действия своих любимцев со своими ожиданиями.

До сих пор значительная часть населения воспринимает выборы, публичную политику как цирк, где предпочтение отдается лучшему клоуну, тому, кто лучше всех строит гримасы. Если бы Жванецкий захотел стать политиком, то он несомненно имел бы ошеломляющий успех, может быть, даже превзошел Жириновского.

Не только Горбачев вместе с перестройщиками, но и их политические противники, члены кружка Андрея Сахарова и Елены Боннэр, радикальные демократы, не понимали, что назревшая, вскормленная железным занавесом, прессингом коммунистических запретов потребность, острая потребность перемен не имела и не имеет ничего общего ни с демократическими чувствами, ни с демократическим сознанием. В этом разрыве между острой, нестерпимой потребностью перемен, взращенной сталинизмом, а затем брежневским застоем, и неготовностью масс к демократическому обществу как раз и коренится основная причина поражения перестройки и последовавшего после нее коллапса СССР, все общественной жизни.

Как выяснилось, советский, а ныне постсоветский человек в лучшем случае умеет голосовать «против», не «за», а «против». Во времена перестройки он, наш избиратель, возмущенный «взяточничеством Лигачева», голосовал за Ельцина и разоблачителей «партийной номенклатуры». Сейчас он голосует против тех, кто связан с «рыжим».

Само по себе осознание того, что существуют политики и партии, в корне враждебные твоим интересам, конечно является стартовой площадкой для роста политической культуры. Правда, надо осознавать, что привычка голосовать против создает питательную почву для популизма, для укоренения нашей российской привычки мыслить крайностями, превращения выборов в соревнование «разоблачителей».

Горбачев, взращенный мифами советской пропаганды, не видел, что за так называемым активным и сознательным советским тружеником стоит старый русский раб в квадрате. Надо было понимать, что сама советская система предполагает искоренение какой-либо самостоятельности поступков, самостоятельности мышления, исключает какое-либо активное отношение к жизни и действительности. Это, прежде всего, связано со спецификой строительства социализма в России, когда воля революционного «сознательного меньшинства», на самом деле воля коммунистической интеллигенции, была навязана подавляющей части населения по преимуществу крестьянской страны.

Социализм никогда у нас не строился снизу, никогда не был торжеством масс. Кстати, эта победа большевиков стала возможна не благодаря политической культуре масс, а вопреки ей.

Кстати, и это самое интересное, сам по себе рост образования масс, достижения всеобщего среднего образования ничего не меняло в этой части психологии советского человека. Как выяснилось, само по себе образование, просвещение в условиях левого коммунистического тоталитаризма, в условиях советской системы не прибавляли населению, русскому народу ни самостоятельности, ни способности, потребности к самоорганизации. Как мы теперь видим, на выходе из советской системы способность русского человека к самоорганизации оказалась ниже, чем восемьдесят лет назад, во времена гражданской войны. Никто в России, ни в деревне, ни в городе, не создает коллектива взаимопомощи, советские колхозы умерли, а первичных форм кооперации, потребительских, сбытовых, я уже не говорю о производственных, у нас не появилось.

Людей с пассивным, нерасчлененным сознанием и вчера, и сегодня легко обмануть. Вчера – соблазнить картинками грядущего коммунистического равенства, сегодня – повышением зарплаты в два раза. Кстати, как мельчают и соблазнители и их посулы!

Понятно, что всему виной наша история, столетия крепостничества, когда от воли, сознания, выбора отдельного человека ничего не зависело, когда практически вся твоя жизнь, твоя доля и доля твоей семьи зависели от прихоти барина, от того, был он «добрый барин» или «злой». Сама по себе крепостническая система не могла не деформировать сознание масс.

Приходится говорить о вещах банальных очевидных, но о вещах, о которых забыли в то время все – и перестройщики и их оппоненты.

В России не было практически ни одного условия, из которого выросла европейская демократия, европейская политическая культура, основанная на осознании своих коренных интересов, на умении сорганизоваться для их защиты, умения создать институты, могущие обеспечить основы общественной жизни. У нас не было классического ремесленника-частника, у нас не было гиьдии, у нас не было классического европейского города как института самоорганизации свободных собственников. Развитие частной собственности и частного индивидуального интереса, спровоцированное реформами Александра II, было прервано первой мировой войной. Большевики, как известно, победили из-за двух причин. Во-первых, из-за слабого укоренения чувства частной собственности, во-вторых, из-за дефицита русского национального сознания, из-за того, что у нас солдаты воевали по принципу «Мы тамбовские, до нас немец не дойдет».

Все это наводит на мысль, что дефицит чувства частной собственности и развитого национального самосознания – вещи взаимосвязанные, что наша российская история, благодаря реформам Петра, подготовила все условия для триумфального шествия Октября.

Хотя, на мой взгляд, необходимо видеть качественное различие между отсталой, но все же естественно развивающейся Россией, от советской системы, которая была утопией власти, которая была продуктом эксперимента. Одно дело – просто отставать от Запада в развитии институтов гражданского общества, совсем другое – «мы новый мир построим».

Но надо видеть, что советская система усугубляла все коренные пороки российской политической культуры. Все дело в том, что в рамках плановой системы, основанной на общественной собственности вообще изначально блокируются все возможности для формирования и самостоятельного мышления, и инициативы, и ответственности человека за свое благосостояние. О какой-либо самостоятельности мышления не может быть речи, ибо все, что делается, происходит по указанию классиков «единственно верного и великого учения», предначертавших все основы устройства экономики и политической жизни. Банально, но это надо вспомнить: советская система вырастает, благодаря физическому уничтожению всех сомневающихся, всех, способных к самостоятельному мышлению. Надо помнить, что в рамках советской системы наибольшие шансы на успех, на карьеру был у тех, кто не обладал задатками личности или самостоятельного мышления, или кто умело скрывал свое собственное мнение.

Единственной сферой жизни, сферой деятельности, где было сохранено право на поиск, на инициативу, на самостоятельное мышление, были естественные науки, инженерная мысль. Да и здесь не обходилось без абсурдов, без вмешательства единственно верного учения. Расправа с генетикой, с космонавтикой – тому пример.

Но в любом случае очевидно, что советское плановое производство, основанное на общественной собственности, глушило, тормозило потребность к поиску, к самостоятельности у подавляющей части простых исполнителей. Вот почему бывший советский рабочий или бывший советский колхозник не были готовы не только какому-либо политическому творчеству, но и к какой-либо хозяйственной инициативе. Вот почему слом колхозной системы и  разрушение бывшего советского промышленного производства не привели ни к массовому росту фермеров, ни к массовому росту класса ремесленников. Как выяснилось, реставрация частной собственности опоздала по крайней мере на два поколения. Новый НЭП дал бы результаты, если бы Сталин его оживил после войны, когда еще были живы крестьяне, знавшие, что такое частная собственность на землю.

Трудно создавать гражданское общество, создавать эффективное, рыночное хозяйство в обществе, где на протяжении трех поколений подавлялись все те чувства, инстинкты, на которых держится нормальное общество. Советская система подавляла не только инициативу, но и потребность к сбережению, к накоплению. Гарантии умеренного, равного благосостояния, гарантии труда, конечно, являлись благом. Но они отучали думать о завтрашнем дне. Сама советская система, где дело производственных накоплений было исключительно государственным делом, стимулировала привычку жить сегодняшним днем. Мы действительно жили, как птицы небесные, надеясь, что будет день и будет пища.

Когда дело организации производства и организации жизни людей было исключительно государственным делом, сама способность, потребность к самоорганизации, личная активность, связанная  организацией среды обитания, с организацией своего быта, жилища, отмирали. Этого, кстати, не понимала не только команда Горбачева, которая делала ставку на «живое творчество масс», но и радикальная демократия, требующая немедленного перехода земли в частные руки, немедленной приватизации государственных предприятий.

Как выяснилось, земля подавляющей части нынешних постсоветских крестьян не нужна. И проблема не только в том, что не было и нет до сих пор экономических и социальных механизмов, обеспечивающих труд фермера, нет защиты от рекета, нет дешевых кредитов, нет системы страхования крестьянина от неурожая, нет техники, сориентированной на фермера. Проблема в том, что за годы советской власти инициативный, крепкий крестьянин был уничтожен как класс, как порода людей. И до коллективизации крепких крестьян в отдельных районах Нечерноземья России было не более 15 – 20 процентов. А теперь их просто нет. Только сумасшедший сейчас в России в состоянии работать на своем поле от зари до заката, вкладывать свои и без того малые сбережения в технику, в землю, не зная, что она отдаст завтра, сумеет ли он сохранить урожай и т.д. Как выясняется семьдесят лет коммунистической власти укрепили и без того крепкое в России натуральное, потребительское отношение к труду, когда человек производит столько, сколько ему нужно для пропитания. И сейчас, как и в советское время, миллионы крестьян, жителей мелких городов, владельцев дач гнут спину на своих участках. Но мало кто из них работает на рынок, мало кто думает о расширении своего производства. Как правило, производят картошки, капусты, моркови и т.д. ровно столько, сколько нужно для пропитания своей семьи. И не больше. Коммунизм укоренил психологию натурального хозяйства. И на этой почве очень трудно выращивать современный рынок, культуру интенсивного труда.

Это пока только наши сумасшедшие, совершенно утратившие разум «реформаторы» могли надеяться, что можно создать полноценный рынок в условиях русской смуты. В условиях смуты возможен только тотальный грабеж.

Необходимо все же признать, что основная вина, основная ответственность за нынешний раздрай в хозяйственной жизни, основная вина за разложение, деградацию значительной части бывших рабочих и крестьян лежит не на реформаторах и приватизаторах, а на коммунистическом эксперименте, который отнял у России не только миллионы человеческих жизней, но и многие производственные, духовные ресурсы.

Маркс и его последователи, которые вслед за Прудоном повторяли «собственность – это кража», видели, живописали многие пороки страсти к деньгам, обогащению, живописали всю грязь, порожденную частной собственностью, борьбой за нее. Но они не видели, не хотели видеть, что частная собственность играла и играет огромную цивилизационную роль, является важнейшим фактором социализации личности. Собственность, конечно, вместе с христианством, создала внутреннего сторожа, который хранит человечность в человеке. Собственность, сохранение и приумножение собственности побуждает к систематическому труду, как правило побуждает к самоограничению, к разумному образу жизни, к обузданию лени и т.д.

Когда дело контроля за моралью, за поступками, мыслями людей, за их поведением целиком возлагается на систему, на партию, комсомол, «производственный коллектив», когда страх вступить в конфликт с системой становится главным регулятором мыслей, слов, поступков, то все способности души и прежде всего способность к самоконтролю, к самоограничению постепенно отмирают. Государственный атеизм тоже подтачивал силы внутреннего сторожа, которые несло в себе религиозное чувство.

И поэтому произошло то, что произошло. Распад системы, исчезновение партии, комсомола, ока КГБ – увольнение внешнего сторожа – привело не к расцвету личности, к взрыву творчества масс, к возрастанию роли моральных ценностей, а, напротив, к тотальной деградации значительной части населения.

Никто, ни Горбачев, ни перестройщики, ни разоблачители системы не понимали, что человека, которого они живописали в своих статьях, то есть стремящегося от природы к самосовершенствованию, к развитию всех своих задатков, этой личности, стремящейся стать «всесторонне развитой», этого человека, которого описывали в своих книгах прогрессивные советские философы на протяжении двадцати лет, до самого начала перестройки, на самом деле нет. Как выяснилось, задатков к бомжеванию, к ничегонеделанию в человеке столь же много, как и задатков к «свободному творческому труду». По крайней мере многие у нас восприняли свободу как свободу ничегонеделания.  И до тех пор, пока существовала система, которую советская интеллигенция критиковала, она худо-бедно заставляла советского человека быть человеком.

Но как только миллионы людей оказались предоставлены сами себе, когда погибли все старые советские институты социализации, все институты обуздания нечеловеческого в человеке, когда мнение окружающих ничего не стало стоить, то выяснилось, что многие, очень многие, предоставленные сами себе, просто не в состоянии стать полноценными людьми. Оказалось, что советский строй действительно преуспел, он создал человека, который может нормально жить и работать только в условиях политического принуждения к труду, при социалистической организации труда, но он, этот человек, разрушается, распадается, как только его лишают тотальной опеки, освобождают от всех форм внешнего контроля.

В нынешней России, где нет национального самосознания, нет сознания, которое свойственно историческим нациям, армянам, евреям, китайцам, грекам, нет сознания личной ответственности за престиж, доброе имя своего народа, в нынешней России, где религиозное сознание выветрилось, где не было и нет всех традиционных профессиональных корпораций, в России, где советская семья являлась полусемьей, вне связи поколений, крах старого режима оказался для многих катастрофой.

Теперь выяснилось, что социалистическая, ускоренная модернизация, которую хвалят и идеологи КПРФ, и идеологи радикальных реформ, на самом деле была разрушением фундаментальных оснований общественной жизни. Кстати, сначала эта модернизация давала эффект, ибо в первых двух поколениях советских людей сохранялись остатки крестьянского трудолюбия, крестьянского воздержания. Но уже в третьем поколении, уже в начале семидесятых мы увидели то, что исследовал Игорь Васильевич Бесстужев-Лада, мы увидели ускоренно разлагающийся советский рабочий класс и ускоренно разлагающееся советское крестьянство, среди которого уже половину составляют алкоголики I и II степени.

Никогда за историю в России не было столько опустившихся, деморализованных людей. Никогда в истории России не стоила так мало мораль и моральные ценности, совесть и благородство людей. Молодежь сегодня деградирует не от нищеты и бедности, а от безволия, от утраты смысла жизни. Конечно, деградацию нашей молодежи, ее расчеловечивание стимулирует наше либеральное телевидение, которое учит, что убивать не страшно, что нет ни стыда, ни совести, а есть только экономический интерес. Но надо не забывать, что наше либеральное телевидение, отданное на откуп журналистам с аналогичным, «либеральным» мировоззрением, является продуктом все той же советской системы, советского воспитания, которое, вслед за Лениным, повторяло, что нравственно все, что служит победе коммунизма.

Надо видеть правду нашей жизни, какой она есть на самом деле. Предпосылки нынешнего распада, духовной и физической деградации значительной части населения и, прежде всего представителей бывшего рабочего класса и колхозного крестьянства, были заложены в ускоренной, насильственной модернизации русского уклада жизни.

Никто, ни перестройщики, ни их противники – радикальные демократы, выступающие против так называемой «номенклатурной перестройки», не видели, какой на самом деле человеческий материал нам оставляет социализм. Они не видели, что наш советский человек (включая даже советскую интеллигенцию), то есть тот человек, который ругал Горбачева за нерешительность, который хотел скорых перемен, на самом деле не был готов ни к демократии, ни к жизни в рыночных условиях.

Все это дает мне основания утверждать, что трагедия, поражение перестройки не от некомпетентности, а от сознания общества, от самосознания, и прежде всего демократической интеллигенции, элиты, которые спровоцировали перемены, настаивали на их ускорении, но на самом деле не были готовы к жизни в новых условиях. Надо признать, что у нас не было ни наверху, ни внизу человеческого материала, способного обеспечить безболезненный уход от коммунизма.

Нас оправдывает только то, что этого, то есть понимания того, что в массе человек, выросший в условиях социалистической системы, в каком-то смысле покалечен, что у него нет той внутренней самодисциплины, способности к самоорганизации, постоянному совершенствованию, которые необходимы, чтобы выжить в «нормальном» капиталистическом обществе, не было ни в одной из социалистических стран Восточной Европы. Венгры не понимали, что возвращение к капитализму приведет к гибели их неконкурентоспособного сельского хозяйства. Немцы ГДР, в отличи от нас прожившие при социализме всего сорок лет и сохранившие во многих отношениях немецкую дисциплину и трудолюбие, не знали, что объединение с ФРГ, о котором они так мечтали, обернется для них катастрофой. Даже несколько сотен миллиардов долларов ничего не дали для модернизации экономики бывшей ГДР. До сих пор на территории погибшего немецкого социализма уровень безработицы зашкаливает за 20 процентов.

Да, советский человек в массе не был готов к демократии, не был готов ко всем процедурам, связанным с электоральной демократией. Но надо осознавать, что сам тот факт, что перестройщики, вся московская интеллигенция в подавляющем большинстве исповедующая ценности шестидесятничества, настаивала на немедленной демократизации общества, настаивала, как Андрей Дмитриевич Сахаров, на полном и ускоренном демонтаже советской системы, означает, что и с мозгами наших властителей дум было не все в порядке. Наша демократически настроенная интеллигенция, как выяснилось, мало что знала об обществе, которое она стремилась облагородить своими реформами, мало что знала о современном мире, куда она хотела привести демократизированный СССР, и не отдавала себе отчета о травмах своего собственного ума, собственной души. К концу советской эпохи не оказалось элиты, укорененной в своей истории, в своем народе, обладающей здравым смыслом и элементарным чувством ответственности.

Обвинение в помрачении или в порче ума я целиком отношу к себе, ибо я, как радикал, настаивающий на отказе от коммунистической легитимности России, как все, не понимал, не видел казалось бы очевидных вещей. Честно говоря, я взялся писать этот текст о порче ума перестройщиков, чтобы, пока я жив и могу работать, худо-бедно мыслить, воспроизвести, описать те штампы, шаблоны мысли, которые сидели в моих мозгах и были характерны для многих представителей советской, московской интеллигенции семидесятых – восьмидесятых.

Надо признать, перестройка Горбачева – это прежде всего наша революция. Горбачев искренне верил, что мы, так называемые «творчески мыслящие марксисты» что-то знаем, что-то умеем. Он думал, что беда социализма от того, что он не умеет использовать таланты и дарования творчески мыслящих людей. Кстати, точно так думали и архитекторы пражской весны, которые были социалистами по убеждению и которые искренне хотели совершенствовать социализм. А мы, как оказывается, и марксистами не были, и не очень хорошо представляли, чего мы на самом деле хотим от будущего. Как выяснилось, мы мало, чем отличались от наших предшественников, от российской интеллигенции начала ХХ века, которая хотела только одного – увидеть при своей жизни, как рухнет надоевшее всем самодержавие.

И никого, абсолютно никого в этой среде не волновало, что будет со страной потом, после того, как рухнет самодержавие. Многим из нас, в том числе и мне, тоже хотелось при своей жизни увидеть, как рухнет советская система, которая, как я был убежден, была ненормальным, противоестественным обществом. Правда, я и многие, мыслящие точно так, как я, не задавали себе очевидный вопрос. А есть ли гарантии, что из этого ненормального общества можно создать нормальное. Может быть, лучше не трогать то, что худо-бедно работает? Но больная страсть разрушения ослепляла, подавляла мысль.

По крайней мере, теперь понятно, что Горбачев, которого тогда, в конце восьмидесятых, обвиняли в нерешительности, медлительности, который, кстати, был против тотальной приватизации государственной собственности, был куда «компетентнее», чем лидеры демократии, мечтающие в пятьсот дней обновить экономику страны. По крайней мере, Горбачев, как мне известно из бесед с ним на это тему, правда, уже в январе 1992 года, прекрасно понимал, видел, что тотальная приватизация приведет к тотальной коррупции и резкому расслоению общества, что, как он говорил, «крестьянин не готов и не хочет быть собственником земли».

Конечно, Горбачев, как я писал выше, идеализировал советского человека. Но он, как потомственный крестьянин, куда лучше знал жизнь простого человека, чем наши москвичи-шестидесятники, выросшие на столичном асфальте.

Я сейчас осознаю, что моя программа постепенной реставрации старой, как я любил говорить, «разрушенной большевиками России» была столь же не реалистична, как и программа моих противников-либералов, призывающих к строительству в России гражданского общества с «чистого листа».

Мы были, как теперь выясняется, обречены на катастрофу, ибо этому способствовали и низкая политическая культура масс, способствующая политическому успеху шарлатанов или «шантрапы», и порча ума подпольного советского интеллигента, смотрящего на мир из своего подцензурного «далека».

Трагедия состоит в том, что у нас не было не только народа, готового к созидательным преобразованиям, но и поводырей, отдающих себе отчет, с какой страной они имеют дело и способных осуществить плавный, безболезненный, по необходимости постепенный уход от дряхлеющей советской системы. Проблема не только в том, что у нас после семидесяти лет коммунистического строительства не осталось национальной элиты, не только осознающей национально-государственные интересы, но и способной их защищать. Проблема состояла еще и в том, что после семидесяти лет марксистско-ленинского воспитания масс, у нас не оказалось гуманитариев в полном смысле этого слова, людей, способных видеть, чувствовать социальную ткань, какая она есть, соотносить свои декларации с интересами, потребностями ныне живущих людей.

Еще раз скажу. Не хочу писать об изъянах, пороках мышления других модных авторов перестройки. Хочу, пока я жив и в здравом уме, рассказать то, что я не видел, не понимал, настаивая на немедленном отказе от марксистско-ленинской идеологии, настаивая, как и многие другие, на радикальных системных переменах, на реставрации докоммунистического уклада жизни.

Я не видел или не хотел видеть, что в СССР нет той политической силы, которой было бы на самом деле жаль старую Россию, кто бы мог, стремился при имеющихся условиях хоть что-то воссоздать из старой русской, дореволюционной жизни. У нас не было настоящих правых консерваторов, которые, к примеру, освободили от социализма Польшу. Понятно, что легко открыть доступ ко всей запрещенной советской властью белогвардейской литературе, легко переиздать классиков русского идеализма. Легко при желании освободить храмы от мусора, открыть новые приходы. А дальше? Кто будет обустраивать русскую Россию?

Как известно, все шестидесятники, которые уже с 1989 года стали ударной силой революционных перемен, окончательно вышли из-под контроля Кремля, не любили старую Россию или, как говорил Булат Окуджава, им «не было жаль старой России». Я каждую неделю на заседании общественного совета «Московских новостей» встречался со всеми ведущими лидерами, кумирами перестройки, с Егором Яковлевым, Галиной Старовойтовой, Юрием Черниченко, Юрием Рыжовым и своими ушами и глазами мог убедиться, что им всем, как представителям социалистической, советской интеллигенции было абсолютно чуждо, даже враждебно все, что было связано со старой Россией: и РПЦ, и православная культура, и героика русских Побед, и российский патриотизм, и т.д., и, конечно же, традиции российской державности.

Не все члены общественного совета «МН» были, как Галя Старовойтова, сторонниками распада СССР. К примеру, и Егор Яковлев, и Александр Гельман, и Лен Карпинский, независимо от политической конъюнктуры, как я точно помню, с иронией относились к идее суверенитета РСФСР. Но абсолютно все члены Совета, кроме меня, равнодушно или даже враждебно относились к идее возрождения православия и религиозного сознания. Это здесь, на одной из заседаний общественного совета «МН» Галя Старовойтова заявила, что «после того, как будет покончено с коммунизмом, необходимо покончить с РПЦ».

Как известно, новое западничество, которое оттачивало свою идеологию на страницах «ДР» в 1990 – 1991 годы, полагало, что новая, демократическая Россия ничего, абсолютно ничего не может взять из старой, дореволюционной России.

«Демократической России» Гавриила Попова и Елены Боннэр противостояли почвенники. Но и они, несмотря на их патриотизм, на то, что они много говорили об особом русском пути и русской цивилизации, были до мозга костей, как и их враги-шестидесятники, красными, продолжали жить красной героикой гражданской войны.

До перестройки все эти авторы выступали как контрреволюционеры, как разоблачители и сталинской коллективизации, и сталинского надругательства над православной церковью. Но как только началась перестройка, они, патриоты-почвенники, вместо того, чтобы перехватить у шестидесятников инициативу в разоблачении преступлений ленинской гвардии и Сталина, стали ярыми защитниками советского режима. Понятно, что люди с такими настроениями не могли быть реставраторами исконной России.

Короче. После семидесяти лет существования советской власти, в результате которой сменились три поколения людей, не могло быть какой-то силы, кровно заинтересованной в классической реставрации, заинтересованной в последовательной контрреволюции. Такой, правда, слабой силой, несущей в своих сердцах идею реставрации православной Руси, были активисты НТС. Но они были вне России, и их авторитет был подорван сотрудничеством с ЦРУ, а в прошлом – с Гитлером. Александр Исаевич Солженицын со своим классическим белым сознанием и своим контрреволюционным сознанием был исключением.

Да и то, он появился в России в 1994 году, когда свадьба была сыграна, когда невеста была отдана в руки тех, кому никогда не было жаль старой России, кто люто ненавидит все, что связано с русским духом.

После семидесяти лет коммунизма не могло быть и речи о консервативной или неоконсервативной светской элите. В классическом смысле у нас консервативной силой были только иерархи РПЦ. Классическим примером такого русского консерватора, воплощающего и высоты русского ума и высоты русского патриотизма является владыка Кирилл. Но наша православная церковь, в отличие от польского костела, не имела и не имеет опыта, навыков организации массовых светских национальных движений. Да у нас в России нет, как это было в Польше, так много миллионов людей, которые считали бы себя детьми своей национальной церкви и были готовы пойти за ней в огонь и воду. Если бы Россия действительно была столь же религиозной страной, как Польша, то у нас никогда бы не победили большевики.

Я не понимал, кстати, что сам факт безумной популярности безумной идеи суверенитета РСФСР говорит о том, что в массе у советской интеллигенции и у советских людей нет понимания того, что СССР и есть настоящая, историческая Россия. А если этого понимания нет, то и бессмысленно призывать к ее реставрации.

Так что надо признать, хотя бы с опозданием, что мои призывы 1990 – 2992 годов превратить перестройку в реставрацию старой России (я говорил о России Учредительного Собрания) были гласом вопиющего в пустыне, просто чудачеством. Да, я был прав в том, что без правовой и идеологической преемственности с Россией Учредительного Собрания наша демократия повисает в исторической пустоте. Но правда, главная правда состоит в том, что у нас не было влиятельной силы, заинтересованные в преемственности с Прошлым.

В тот момент единственно русской силой, стремящейся если не восстановить, то спасти остатки России, российского державничестваР, были люди, пришедшие в ГКЧП. Такой силой был и отдел пропаганды ЦК КПСС Вадима Медведева, который уже в конце 1989 года вступил в войну с Отделом Александра Яковлева. Но мне, после моих разоблачений марксизма и коммунизма, было трудно придти к тем, кто продолжал использовать социалистическую фразеологию для державнических целей.

Хотя еще в начале 1990 года, когда я приобрел известность главного антимарксиста страны, Анатолий Капто, в то время он был заведующим Отдела пропаганды ЦК КПСС, говорил мне, что в Отделе Яковлева у меня нет единомышленников, что надо переходить к ним, в отдел российских государственников и патриотов. Возможно, я сделал ошибку, или просто побоялся засветить себя дружбой с «реакционерами».

Но вряд ли мой переход в отдел консерваторов смог бы изменить общее соотношение сил в стране. Белых консерваторов не было. А красные консерваторы были обречены на поражение, ибо боялись, не могли отречься от своей красности.

Правда, справедливости ради надо признать, что даже польские консерваторы, польские околокостельные силы, освободившие страну от коммунизма, вернувшие ей суверенитет, не удержали свою победу, не смогли противостоять польским шестидесятникам, польским левым, так называемым антиклерикальным силам во главе с Александром Квасневским.

Победа секретаря ЦК ПОРП Александра Квасневского  на президентских выборах 1995 года над клерикальным Лехом Валенсой означало слабость реставрационной идеи даже в консервативной Польше. Обращает на себя внимание, что американцы никогда не поощряют прихода к власти консервативных, национально ориентированных сил в посткоммунистических странах. Украина – исключение, ибо здесь консервативные, националистические силы направлены против России.

Далее. Я, как и многие другие перестройщики, не видел, не понимал, что сложившаяся система даже в таком виде, как она есть, со всеми структурами полицейского государства, обеспечивает, охраняет многие фундаментальные основания общественной жизни. Мы, советская интеллигенция,  шестидесятники, и те, кто освободился от  преклонения перед «ленинской гвардией», смотрели на общественную жизнь, на все проблемы бытия человека, его счастье и несчастье, как традиционный русский подпольный человек, как революционер-подпольщик, для которого существует одна и только  одна мечта – гибель самодержавия (а для нас – гибель «противоестественной советской системы»), когда все проблемы бытия человека сводятся только к проблеме освобождения от гнета КГБ, цензуры, «выездной комиссии». Мы не видели, что наряду с проблемой свободы, свободы мысли, творчества и всем, что так важно для нас, для творческой, гуманитарной интеллигенции, существует потребность не просто в безопасности, но в духовной безопасности, в ограждении детей, подрастающего поколения от улицы, наркотиков, белой смерти, от соблазнов преступного мира, от соблазнов тунеядства. Я не видел, что стабильность и уверенность в завтрашнем дне, достигаемые за счет, как мы говорили, «неэффективной», «неконкурентной» экономики, тоже является величайшим благом, что многие не справятся с жизнью в рынке, где нет ничего устойчивого, где надо быть все время готовым к встряскам.

Я не видел, что советская система, как и все тоталитарные системы, умеет противостоять преступности, резко ограничивает возможности организованной преступности. Соблазны преступного мира работают слабо, когда вся молодежь при деле: или учится, или работает, когда все источники доходов и благосостояние прозрачны.

Я не видел, что обеспечиваемая советской системой высокая степень личной безопаности, когда можно ночами бродить по улицам советских городов и не бояться за свою жизнь, когда можно детей выпускать на улицу, во двор и не опасаться, что их украдут или убьют, возможна на самом деле только в «полицейском государстве». Сейчас понятно, что миллионы матерей и отцов, у которых демократия отняла детей, отдала их в руки наркодельцов, имеют право проклинать все эти перемены.

Я еще раз обращаю внимание на то, что практически все политические силы, настаивающие на переменах, желающие, чтобы у нас было так, как в других странах, как на Западе, или желающие, чтобы у нас было, как в старой России, не видели, не понимали, что новая система, несмотря на ее выдуманность, ее химеричность, сумела создать нового человека, адекватного ей, создать человека, который во многом полагается не на себя, а на государство, внешние силы. Я не видел, это точно, что этот человек уже не способен к реставрации нормального, естественного общества, что слом старого не даст возврата к норме.

Я не понимал, что, кстати, можно было понять человеку с философским образованием, знающему азы логики, что сама по себе возможность слома противоестественной системы, отрицающей многие фундаментальные основания человеческой цивилизации, частную собственность, религию, даже экономические интересы, не гарантирует возможности реставрации нормы. Многие теперь пишут, говорят, что само по себе разрушение коммунистического тоталитаризма, отказ от цензуры, политического сыска не ведет автоматически к демократии, а просто к хаосу. Но, видит бог, тогда, когда я и многие другие настаивали на отмене цензуры, шестой статьи Конституции о руководящей роли КПСС, мы не понимали, что сеем хаос.

Я не видел или не хотел видеть, что многие достоинства жизни, которые я воспринимал как норму, как правило, на самом деле есть функция специфической советской системы, от которой мы хотели избавиться. Всеобщая грамотность, даже в том случае, если она была принудительная, была обеспечена советской системой и могла существовать только в ее рамках. Как выясняется, свобода может существовать и как право родителей освобождать своих детей от образования, не посылать их в школу. Сравнительно равные условия для всех способных детей, независимо от их происхождения, – получить высшее образование, достигнуть высот профессиональной карьеры, – могли существовать только в рамках советской системы. Еще не прошло пятнадцать лет после краха коммунизма в России, а уже общество разделено на то меньшинство, которое может дать детям высшее образование, и большинство, которое рожает и воспитывает людей второго сорта.

Мы, люди, не знающие Запад, как я, невыездные в капиталистические страны, не видели, не понимали всю изначальную противоречивость общественной жизни, где в основу положена только эффективность, только конкурентоспособность производства. Мы не понимали, это до сих пор не понимают наши реформаторы, что рациональность в широком смысле этого слова шире экономической эффективности и конкурентоспособности, что иногда во имя сохранения социума, общественной жизни, сохранения жизни как таковой необходимо ограничивать сферы применения экономических критериев эффективности. Неэффективные, неконкурентные производства необходимо сохранять тогда, когда они являются единственным условием сохранения нормальной жизни, сохранением занятости, хотя бы скромного достатка.

В конце концов, кроме интересов конкурентоспособности, разрушения дотационных, неэффективных производств, есть интересы сохранения нации, сохранения биологического, духовного здоровья народа. В странах с развитым национальным сознанием, где есть национальная элита, пекущаяся о благе своего народа, экономическая целесообразность везде была подчинена социальной задаче сохранения народа. По этой причине, к примеру, японцы, вопреки либеральной теории, заставили работодателей обеспечить пожизненную занятость для своих рабочих. Кстати, японцы выстроили всю систему среднего образования на государственной, некоммерческой основе. Японцам и сейчас в голову не придет заставить родителей платить за 25 процентов уроков, как это предлагает наш очень образованный и либеральный министр Фурсенко.

Я это понимаю сейчас, а тогда я считал все эти рассуждения об эффективности в гуманитарном смысле рецидивом психологии военного коммунизма.

Помню, как в Волынском II, в конце июня 1987 года, во время сплошной читки проекта доклада Горбачева на готовящемся Пленуме ЦК КПСС, посвященном экономике, я, как радикал, привыкший говорить вслух то, что другие не говорят, сказал, что во имя оздоровления экономики пора отказаться от принципа всеобщей занятости, что мы никогда не покончим с расхлябанностью в производстве, пока не восстановим угрозу безработицы.

Александр Яковлев, руководивший читкой доклада вслух, меня осадил, правда, заметил, что по мере перехода к рынку безработица будет введена явочным порядком.

Кстати, если посмотреть на все мои статьи, написанные во время перестройки и, как говорят, сыгравшие немалую роль в разрушении идеологической легитимности нашего государства, направленные на борьбу с марксистской идеей «разрушения существующего общественного порядка», то они сами по себе были выражением типичного революционного нетерпения. Мной, скорее всего на уровне подсознания, двигало желание во что бы то ни стало, уже сейчас, а не завтра, послезавтра, разрушить на этот раз уже сложившийся коммунистический порядок. Даже те, кто, как я (Солженицын более удачный и емкий пример), ощущал себя консерватором, традиционалистом, на самом деле мыслили и поступали, как ленинцы: сегодня – да, а завтра уже будет поздно. Единственным оправданием этого почти детского нетерпения сказать сразу, вслух всю правду, сказать то, о чем другие не говорят, является долгое, очень долгое томление духа и мысли в подцензурной печати. Вся порча ума шла во многом от противоестественного для второй половины двадцатого века полицейского государства. Оно обеспечивало личную безопасность, но все же калечило мозги.

Очевидно, что у всех, кто принимал участие в этих перестроечных, освободительных процессах, сознание, мысли были покалечены шаблонами очень прямолинейного по природе марксистского мышления.

Этот эпизод из моей личной биографии, когда я сам пытался радикализировать экономические реформы Горбачева, интересен для меня тем, что он позволяет мне воссоздать то сознание, которым я жил на втором году перестройки, и которое, конечно же, сейчас во многом вытеснено уроками, запоздалыми прозрениями нынешней эпохи. Как мы все крепким умом!

Так что же стояло за тем моим страстным желанием еще в советском обществе, в рамках советской экономики ввести безработицу? Очевидно, о чем я уже сказал, неистребимая потребность перемен, желание уже сейчас, как можно быстрее уйти от того, что есть. Это то, что можно назвать бесовщиной от запретов. Это страсть увидеть все, что закрыто дверью запрета. Психология перестройки – это соблазн увидеть то, что долго считалось невозможным по определению. Речь идет о революционном радикализме не столько перестройщиков, но, прежде всего, всех тех, кто, как я, полагал, что Горбачев медлит с переменами в экономике.

Далее, за этим требованием отказа от всеобщей занятости стоит уже осознанная контрреволюция, то есть понимание того, что нормой, правилом является все то, что было в России раньше, до революции или то, что сейчас практикуется в развитых капиталистических странах. В условиях железного занавеса не только я, но и многие, кто исповедывал мировоззрение Александра Исаевича, кому было жаль старую Россию, воспринимали все, что связано с прошлым, как утерянный рай. В данном случае доминирует убеждение, что только страх потерять работу может заставить рабочего или инженера трудиться с самоотдачей, в полную силу. Интересно, что даже в книгах о перестройке, написанных социал-демократом Вадимом Медведевым, я нахожу фразы, свидетельствующие о подсознательной контрреволюционности перестройщиков, к примеру, рассуждения о том, что, конечно, планируемый хозрасчет – это еще не есть «настоящее рыночное хозяйство», но все же движение к нему. Значит, все же капитализм с его рыночным хозяйством есть норма?

В моем сознании в тот момент доминирует убеждение, что наш социализм с поголовной занятостью неэффективен, ибо не может лентяя, недобросовестного человека заставить трудиться с большей самоотдачей. Кстати, если вы посмотрите книги Отто Шика, всех других идеологов Пражской весны, а потом – идеологов «Солидарности» 1980 года в Польше, то вы везде найдете эти пассажи о негативных сторонах социалистической всеобщей занятости, которая, якобы, мешает интенсификации производства. Понятно, что подобный взгляд на капитализм, на безработицу в частности, является калькой марксистского мышления, только наоборот. Марксисты делали акцент на негативных гуманитарных последствиях безработицы. Мы, выросшие в условиях всевластия марксистской идеологии, стремились сказать о запрещенном, о том, что безработица была фактором формирования производственной дисциплины, фактором интенсификации труда и т.д.

Радикальный либерализм, настаивающий на тотальной коммерциализации всех сторон жизни, включая образование, ставящий во главу угла грубую экономическую отдачу, который стал курсом Ельцина, а сейчас наследован курсом Путина, и который мы справедливо осуждаем за прямолинейный, социальный расизм, на самом деле есть порождение сознания подпольного советского человека, который видит только то, что по идеологическим соображениям запрещено видеть. Отсюда крайне радикальный и крайне односторонний подход к реформам. Когда-то нас учили, что всему голова – общественная собственность на средства производства. Но как только перестройка предоставила нам свободу слова, мы стали столь же категорично настаивать на том, что спасение наше в возвращении к частной собственности, что только она, частная собственность, даст нам эффективность, конкурентоспособность, благосостояние. Ленин когда-то вслед за Марксом, утверждал, что мелкая частная собственность ежеминутно и ежечасно рождает капитализм с его язвами и противоречиями, а мы, напротив, утверждали, что частная собственность ежеминутно и ежечасно рождает эффективность и благосостояние.

Наш антимарксизм в методологическом отношении оставался марксизмом с его претензией на универсальность, с его привычкой подменять исследование реальности исследованием категории, вернее, игрой в понятия и категории. Это был марксизм шиворот-навыворот. Маркс, вслед за Прудоном, утверждал, что «собственность – это кража». Мы, противники коммунистической организации, утверждали прямо противоположное: собственность – это добросовестность, трудолюбие, успех.

Подобный гегелевский тип мышления неизбежно вел к тотальности, радикализму, ибо он не знает идеи сосуществования, взаимодействия разнокачественных сущностей. И у нас во врем реформ вместо необходимой, настоятельно необходимой нам философии постепенности, сосуществования, взаимодействия различных сущностей, различных форм собственности победила философия ломки, революционного перехода от государственной к частно-капиталистической организации труда. Сорос имел полное основание утверждать, что Гайдар и его команда были больше марксистами, чем либералы. По крайней мере за всем, что выходит из-под пера Егора Тимуровича и его единомышленников, стоит обыкновенный марксизм.

При таком узко категориальном взгляде на вещи нет интереса к самой практике, к жизни, ко всему, что противоречит логике понятий. И мы, перестройщики, не понимали, что не всегда и не во всех случаях государственная форма организации труда менее эффективна, чем частно-капиталистическая, что сами по себе частные собственники, преследующие частные интересы, не в состоянии выражать, проводить в жизнь общественные интересы, интересы сохранения и упрочения государства, социума.

Нормальный, здравый человек, не испортивший свои мозги привычкой к категориальному мышлению мог задать себе простые, само собой напрашивающиеся вопросы, которые оказались задавлены в наших мозгах нашей страстью к переменам. Господа, а откуда вы взяли, что ваши новые собственники, заменившие Госплан и директоров предприятий, будут заботиться об эффективности труда, инвестициях, о росте производительности труда и т.д.? Где гарантии, что ваши новые собственники вместо того, чтобы напрягаться, просто продадут доставшиеся им на халяву достояние, продадут все, а на вырученные деньги купят себе где-то за границей виллы и начнут жить припеваючи?

И действительно. У всех тех, кто связывал ожидаемые позитивные перемены с переходом к частной собственности, не было понимания, для этого не хватало простого воображения, что речь идет о переходе к частной собственности не в СССР с его железным занавесом, а в новой демократической стране где каждый волен жить, где хочет, и делать со своими деньгами, что хочет. Можно было предвидеть, если бы у нас были нормальные мозги, что само время перемен, чреватое нестабильностью, неопределенностью, будет мешать созданию нормальной экономики, что многие не станут рисковать и, разбогатев, начнут выводить свои состояния за рубеж. Теперь мы знаем, что в России нет длинных денег, длинных кредитов, рассчитанных на десятилетия. Ибо никто не знает, что будет и с их бизнесом, и со страной в ближайшие три-четыре года.

Мы шли не просто к воровскому капитализму, а к капитализму предпринимателей, живущих и работающих в России вахтенным методом. Были на самом деле все предпосылки, чтобы увидеть подобный исход всех наших реформ. Но мы были слепы от нетерпения.

Не понятно, почему ни я, ни другие, кто писал трактаты во славу частной собственности, не видели, что переход от государственной собственности к частной таит в себе огромные возможности для коррупции. Ведь тот, кто будет контролировать этот процесс превращения громадного национального достояния, накопленного за жизнь трех поколений советских людей, в частную собственность, кто будет вершить судьбой перемен в экономике, будет обладать огромными возможностями для присвоения себе хотя бы части этих богатств. Почему ни я, ни другие не понимали, что после превращения государственной собственности в частную возникает особый тип частной собственности, которая возникает не благодаря усердию, предпринимательской активности ряда поколений, а просто благодаря случаю, благодаря близости к тем, кто раздает собственность, землю. Почему никто не видел, что создаваемая нашим нетерпением халявная частная собственность на самом деле имеет мало общего с классической частной собственностью?

Ведь, честно говоря, не трудно было предвидеть, что будет потом, что рынок, капитализм, в основе которого будет халявная собственность, будет неустойчив, что те, кто не получил ничего, не примет, не согласится с существованием халявной частной собственности, тем более с халявой, возникшей в результате присвоения природных ресурсов. Ведь было очевидно, что халявная собственность провоцирует и соблазн ее передела и, конечно же, провоцирует революционные настроения. Ведь было очевидно, что халявизация бывшей государственной собственности подрывает устои, и правовые, и моральные, организации общественной жизни в целом. В обществе, где богатства, громадные богатства приобретены на халяву, невозможно воспитать, поддерживать трудовую мораль, формировать понимание того, что труд, компетентность, усердие решают все в жизни, трудно заставить молодого человека служить Отечеству, а тем более – умирать за Отечество, где одни, немногие, ничего не сделав для страны, имеют все, а подавляющее большинство, которые отдали этой стране все, что у них было, не имеют ничего.

Не было, ни у кого из тех, кто жаждал в годы перестройки перемен, не было понимания того, что сейчас увидели многие, что назревший переход от общественной организации труда к частно-капиталистической сам по себе является ловушкой, таит в себе огромные риски и опасности, особенно в России, с нашей любовью к крайностям, что тут надо десятки раз отмерить, прежде чем что-то резать. Но у нас возобладала совсем другая позиция: «Не надо резать хвост кошки по кускам».

Многие, в том числе и я, не видели очевидного, не видели, что тех русских крестьян, мещан, российских интеллигентов, которые кончали свой страшный век в годы моего отрочества и которые учили меня, пионера и комсомольца, что из этой затеи с социализмом и коммунизмом ничего не выйдет, что все равно все придет на круги своя и вернется к «коммерции», уже давно нет. Я не понимал, что бывшему советскому колхознику и работнику совхоза уже частная собственность на землю не нужна, что за семьдесят лет советской власти были во многом истреблены русские с коммерческой, предпринимательской жилкой, не понимал, что переход к рынку для подавляющей части населения России будет означать экспроприацию их скудного советского достатка в пользу нескольких олигархов, работающих в России вахтенным методом.

Как видно, я так и не смог создать законченный, целостный образ сознания советского человека, который жаждал перемен, формационных, существенных перемен. Понятно, что все мы шли в воду не только не зная броду, а даже не желая знать, что нас ждет в воде, отделяющей берег прошлого от берега будущего.

Легче всего сказать, что все шло от традиционной безответственности российской интеллигенции, которая соблазняет массы переменами, не отдавая себе отчет о собственных намерениях. Труднее объяснить ту очевидную органическую связь, которая лежит между безумием вхождения России в коммунизм и наблюдаемый нами сейчас безумный выход из него. Тут необходима не только проделанная мной реставрация самосознания одного из перестройщиков, а целостное, последовательное исследование динамики стереотипов мышления на протяжении истории всех наших революций. Осмелюсь еще раз предположить, что после гибели в самом начале революции носителей консервативного, государственного сознания, после гибели национальных сил, наделенных инстинктом государственности, мы были обречены на такой мучительный и болезненный выход из коммунизма.

Comments are closed.