Осторожно: Большевизм

Рубрика: "КРИТИКА НЕОБОЛЬШЕВИЗМА И НАЦИОНАЛЬНОГО НИГИЛИЗМА ЛИБЕРАЛЬНЫХ ДЕМОКРАТОВ", автор: Александр Ципко, 17-01-2010

Беседа Александра Ципко

с корреспондентом «Огонька» Ильей Мильштейном

- Александр Сергеевич, что такое большевизм?

- На мой взгляд, это особый тип интеллигентского эгоизма. Это не только желание обрести власть и славу, но и презентация на уникальное знание исторических путей. Это уверенность в праве своим ломать судьбы миллионов. Причем для их же «блага». Помните, у Галича:

Не бойтесь золы, не бойтесь хулы,

Не бойтесь пекла и ада.

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Кто скажет: «Всем, кто пойдет за мной,

Рай на земле – награда».

Вот психология классического большевика. Он убежден в том, что люди не в состоянии ясно осознать и выразить свои интересы, а большевик – может. Это хорошо видно на судьбе крестьянства, якобы не способного подняться до осознания своих классовых выгод и потому силком заталкиваемого в коммуну. Такой подход вообще характерен для революционного марксизма в отличие от марксизма «оппортунистического».

Другая черта – неумение думать о последствиях. Идея затмевает разум. Маркс призывает к обобществлению средств производства. Оппоненты предлагают ему задуматься о том, что под угрозой окажутся права человека, его свобода. Он не против прав и свобод. Он просто не видит опасности, не желает задумываться о не. Ленин призывает к гражданской войне. Он представляет себе реально, что это такое? Не надо быть вождем мирового пролетариата, чтобы предвидеть голод, холод, чуму, реки крови, погибающих детей. Те же меньшевики, кадеты или Керенский тоже хотели власти, но их пугала цена, они не могли решиться… Большевиков кровь не пугала. У них вообще нет страха перед смертью. В особенности чужой. Понятия греха для них не существует.

- Об этом недавно писала и Виктория Чаликова. Размышляя о судьбах «верных ленинцев», проглоченных в 30-е годы, она отмечает, что «в большевизме сознания греха и неизбежности искупления не было, хотя трагизм этого поколения превосходит все, что было в русской истории: большевистская интеллигенция почти вся погибла в сталинских застенках. Но она не хотела своей погибели…» Вы полагаете, можно говорить о безнравственности всей большевистской генерации?

- Не знаю… Ленин не оставил мемуаров. Но есть «Моя жизнь» Троцкого, я читал эту книгу. Он не считает своим долгом даже оправдываться за то, что большевики совершили в России, за то, что совершил он сам. У него не то что нет чувства раскаяния или хоть сомнения… Полагаю, если бы с ним заговорили об этом даже в самые «вегетарианские» его эмигрантские годы, он бы просто не понял, чего от него хотят.

- А может, сослался бы на Сталина, который «еще хуже»?

- Ошибаетесь! Сталина он ненавидел совсем не за то, что тот развязал массовый террор против народа. Сталин для него был «ренегатом», предателем революции, уничтожившим «цвет» большевистской гвардии, а самого Троцкого вышвырнувшим из страны.

- …или заговорил бы о классовом подходе к общим законам истории?

- Это скорее. Тем и близки Ленин, Зиновьев, Троцкий, Сталин – разные, в сущности, люди, – что классовый подход заменил им нравственность. Нравственно ведь было лишь то, что служит интересам пролетариата. А интересы эти, как известно, они знали лучше самих рабочих…

- На это легко возразить, что огромные массы рабочих и крестьян с радостью шли за большевиками – исторический факт, не правда ли?

- Об этом еще Горький писал в «Несвоевременных мыслях»: во имя своей политической победы большевики не гнушаются сознательной эксплуатацией всех человеческих пороков. И прежде всего – ненависти, злобы, зависти. Бухарин в «Окаянных днях» называл это «издевательством над чернью». Попытки разделить большевиков на «чистых» и «нечистых», интеллигентов в пенсне и бандитов с маузерами не кажутся мне убедительными. Не забывайте: в 1917 году Троцкий, Зиновьев и другие «интеллигентные» вожди легко нашли общий язык не только в революционными братишками из матросов, но и с человеком с ружьем, безграмотным крестьянином, одетым в шинель. Вот у Г.В. Плеханова, который вроде бы тоже революционер (но не большевик!), никакого контакта с гегемонами не получилось. Он не мог говорить рабочим то, что противоречило его убеждениям, не хотел им льстить. Он, нормальный человек, не желал потакать темным инстинктам. Но и масса не хотела слушать никого, кто не готов был с ней соглашаться.

- Горький писал и другое: если враг не сдается, его… Причем объяснялось это, насколько я понимаю, не сладострастной жаждой уничтожения себе подобных, но глубоко продуманной и осмысленной классовой сущностью бытия. Ни один из большевистских вождей, по-моему, не был садистом. Насколько мне известно, ни Ленин, ни Троцкий, ни Сталин, ни даже Дзержинский лично не убили ни одного человека. И совершенно ясно, что каждый из них ответил бы вам: не по моей вине лилась кровь, а по науке. Мы возглавили революцию, но произошла она не по нашей воле, а по историческим законам, предначертанным Марксом. Кстати, Александр Сергеевич, ведь и мы с вами в школе и университете изучали эти законы, осторожно восхищаясь их простотой и стройностью… Вы что, ставите под сомнение научность марксизма?

- Я не ставлю под сомнение. Я высказываю твердое убеждение, что марксизм принес человечеству много бед и страданий. Это сложное явление, выросшее из науки и утратившее научность в процессе своего практического воплощения. Вообще говоря, не в Марксе тут дело. Здесь Старая проблема рационального знания, его ложной убежденности в том, что оно не может все объять, объяснить, описать и завладеть миром и предметами.

Марксизм как учение о классовой борьбе, о скачке в царство свободы был поразительно приспособлен к мышлению революционно настроенных рабочих. Большевики, как правило, были люди малообразованный и оттого особенно восприимчивые к простым решениям сложнейших проблем.

К слову сказать, потому они никогда и не задумывались о последствиях, ведь как бы подразумевалось, что наука сама все за них додумает и любой их поступок оправдает. Претензии большевиков на лидерство я склонен объяснять претензиями науки на точное знание и объяснение мира. Серьезный ученый никогда не позволит себе такого самодовольства… Большевизм – это взбесившаяся наука эпохи войн и революций.

- Время, в которое мы живем, кем-то очень верно названо революционным. В самом деле, все черты революционности налицо: вспышки междоусобных войн, погромы по национальному признаку, беженцы, разгул преступности, товарный голод, толпы эмигрантов и обилие вождей. Яростная борьба за власть сопровождается медленным развалом тоталитарных успехов и быстрым созданием новых, демократических структур, столь же беспомощных сегодня, как и прежние. Власть поделена между всеми, и это означает, что ее нет ни у кого. Ни местные, ни республиканские, ни союзные законы, ни президентские указы никому не указ. Призывы к отставке правительства Рыжкова даже как-то приелись. Все громче обвинения в адрес Президента. Возгласы типа «Кончилось ваше время!» раздаются и из демократического лагеря… Перестройка провалилась?

- Я бы сказал иначе: наступил самый опасный и трудный ее этап. Смотрите, как легко было вначале, когда демократическая интеллигенция во главе с Горбачевым боролась с так называемыми «консерваторами» вроде Лигачева. Выбор был прост: либо ты за перемены, либо против них.

- А теперь?

- Теперь вдруг выяснилось, что борьба принципов выродилась у нас в борьбу самолюбий. Будущее страны, надеюсь, за демократами, но где они, демократы? Конфликт между ними столь глубок, что они уже не в состоянии сесть за стол и договориться. Особенно пугают меня некоторые радикалы, с их раздраженной нетерпимостью и отсутствием конструктивных идей. Появился и новый лозунг: Горбачев мешает перестройке. Они убеждены, что стоит удалить Горбачева и захватить все места в правительстве, как тотчас сама собой наладится жизнь… Это иллюзия.

- Вы против критики Горбачева?

- Я не против критики, но меня в политике беспокоит проблема нравственности. Люди, ругающие Горбачева (и нередко – за дело), как-то очень быстро забыли, что эту свободу они получили благодаря таким аппаратчикам, как Горбачев и Яковлев. Следует ценить мужество этих людей, которые шли на страшный риск, нациная реформы.

- Есть другая точка зрения: бездарное руководство в годы застоя сумело настолько развалить экономику, что возникла угроза власти партийного аппарата. Реформы были вынужденной мерой. Целью их было сохранить власть КПСС. Собственно, она и сохранилась…

- Я не думаю, что реформы были порождены лишь экономическими причинами. Уместнее говорить не о попытке спасти насквозь прогнившую систему, но о целостном мировоззрении людей, воспитанных в оттепельные годы. О том, что Горбачев – убежденный антисталинист и совсем не в экономике видит причины наших бед, я знал еще в 1986 году. Полагаю, что могу теперь назвать имя человека, от которого впервые услышал об этом, – его помощника Г.Л. Смирнова. Горбачев – типичный шестидесятник. Его и вдохновляла, вероятно, главная идея нашего поколения – построение социализма «с человеческим лицом». Другое дело, что идея оказалась ошибочной. Из этих структур ничего с человеческим лицом вылепить невозможно. Лицо получается другое.

Что до экономики, она разваливалась, но теперь-то нетрудно понять, что была куда эффективней нынешней «переходной» экономики. Я уже не говорю о том, что с такой тоталитарной системой, с мощнейшим аппаратом подавления, с угодливой интеллигенцией, готовой за подачки служить и воспевать, режим еще долго мог бы продержаться. На век Горбачева бы хватило.

- Ну хорошо, он хотел, как лучше, он рисковал и совершал мужественные поступки, но теперь – и вы признаете это – выяснилось, что во многом ошибался. Его критикую, а самые нетерпеливые даже требуют смещения. Возникает вопрос: как долго общество еще должно признавать его несомненные заслуги, закрывая глаза на столь же несомненные провалы во внутренней политике? Живем все хуже…

- Скажу откровенно. Да, Горбачев недотягивает до своей уникальной горбачевской миссии, срывается на язык и мышление прежней эпохи. Мне, как человеку, который «болеет» за него, это тяжко видеть. Но я убежден: сегодня у него больше моральных и политических прав на верховную власть, чем у других. У него то преимущество, что он проверен практически безраздельной властью. Как поведут себя на его месте другие, даже самые добросовестные его критики, мы не знаем. Не знают этого и они сами. Пока у нас нет правового государства, нет гарантий от новой диктатуры, я бы не спешил с переменами в высших эшелонах власти. Я бы говорил о трагедии коммунистических реформаторов. Они сознательно переводят общество в новое демократическое состояние, где уже нет места для них самих.

Впрочем, не менее трудна и роль оппозиции. Для того чтобы победить, она берет на вооружение многие методы своих идейных противников. У иных вся деятельность построена на трех большевистских принципах. Первый – все поделить! Второй – кто не с нами, тот против нас! Третий – не знаем что, но доведем до конца!

- Может быть, это даже и неизбежная тактика политической борьбы на переходном этапе?

- То же самое происходило и в 1917 году. Демократы боролись с самодержавием. Сбросили царя. Создали политические условия для активной легальной деятельности тех же большевиков. Но стоило радикалам получить реальные возможности влиять на массы, как они стали нетерпимы к своим вчерашним союзникам. Нет нужды доказывать, что людей, готовых переступить через нормы цивилизованного поведения, летом и осенью 1917 года было в России намного больше, чем тех, кто не мог в силу своих нравственных убеждений пойти на это. В тех условиях захватить власть особого труда не составляло: надо было только сделать выбор, связать себя с теми, кто жаждал расправы и черного передела, кто легко манипулировал исконной нелюбовью народа к правительству. Перед этим выбором, с кем строить новую жизнь России – с ее лучшим меньшинством или с неграмотной, возбужденной толпой, – стояли тогда все политические партии. Большевики выбрали толпу и победили.

- Александр Сергеевич, а кого вы конкретно имеете в виду, называя сегодня новыми большевиками? Я потому спрашиваю, что читатели наверняка ждут ясных ответов… Вот, например, Валерия Новодворская из ДС, которая находится под следствием за оскорбление Президента, – она «большевичка»?

- Судя по интервью, напечатанному в «Огоньке», она прежде всего честный политик. Я могу не соглашаться с ее убеждениями и поступками, но совершенно ясно, что она чужда какой бы то ни было политической конъюнктуре. Это вызывает уважение. К тому же она дорого платит за свои убеждения и совсем не из тех, кто становится храбрым с разрешения начальства.

Кстати, хочу поделиться одним любопытным наблюдением. Все мы знаем, кто кем был до перестройки, особенно в академических кругах. Так вот, я обратил внимание на одну характерную деталь: те, кто раньше рисковал «по-черному», вчерашние «легальные радикалы», ныне занимают вполне умеренную позицию. Я не о диссидентах, конечно, говорю а о тех, с кем лично связан долгие годы. Например, хорошо известные в философских кругах Пиана Гайденко и Юрий Давыдов – они были исключены из партии за подпись под письмом в защиту Галанскова и Гинзбурга. Или Лен Карпинский, Володя Глотов, Юрий Левада, Юрий Карякин, Игорь Клямкин… Сей список могу множить до бесконечности. Напротив, те, кто молчал в тряпочку, теперь выказывают самые радикальные настроения.

- Напомню, читатели жду имен…

- Я не стану их называть. Хотя бы потому, что не считаю себя судьей по отношению к этим людям, да и допускаю вполне, что они сегодня совершенно искренни. Наверное, и не надо никого винить. Возможно, здесь следует искать некую логику исторического процесса. Модель такова. Люди, радикально мыслящие и действующие в условиях стесненных, получают свободу. Но они уже успели изжить свой радикализм, научились думать о последствиях (как вы понимаете, я не оргвыводы имею в виду), они чувствуют груз ответственности. А те, кто вырывается на поверхность политической жизни в льготных условиях, как правило, еще не имеют опыта радикализма. Они и живут, по слову поэта, «дыша и большевея», поскольку большевизм – воздух империи, которым дышали столько лет, а другого и не нюхали…

- Иными словами, кого раньше интересовала истина, и ныне в нее погружен, а кто вчера делал карьеру на одних лозунгах, сегодня делает карьеру на других?

- Да. Вообще меня тошнит от всех лозунгов, начиная с партийных и кончая радикальными вроде «покончим с прошлым». С прошлым не кончать надо, его следует подвергать детальному, содержательному анализу, дабы не повторять трагических ошибок.

- Вы либерал?

- Во всяком случае, исторический опыт подсказывает мне, что радикальные средства в политике никогда у нас к добру не приводили. Сейчас плохое время для либералов. Людей интересует, с кем ты, за кого борешься. Истина никого не интересует.

- А чем вы объясняете, что в странах Восточной Европы к власти пришли именно радикалы, причем их успехам из нашего далека можно лишь позавидовать?

- Главная причина, на мой взгляд, в том, что они слишком недолго прожили при социализме. Не было длительного идеологического облучения, как у нас. поэтому в «братских компартиях» состояла лишь незначительная часть интеллигенции, не имевшая никакого авторитета. Разве что Дубчек, так ведь его уважали совсем не за партийный билет… Оппозиция в соцстранах обычно стояла вне партии и пользовалась огромной поддержкой в народе, особенно «Солидарность» в Польше и «Хартия-77″ в Чехословакии. Это была реальная политическая оппозиция. Не случайно в ЧСФР во главе государства сегодня Вацлав Гавел – бывший политзаключенный, национальный герой.

У нас все сложнее. Разве правозащитники в брежневские годы могли составить реальную политическую конкуренцию власти?

- Да они к этому и не стремились. Их оказалось мало… Скорее, они были в моральной оппозиции, протестуя против нарушения прав человека и призывая власти соблюдать статьи своей Конституции. Политиками же становились в основном лишь постольку, поскольку садились по политическим статьям. Широкой поддержкой в народе не пользовались. По-моему, академик Сахаров и в последние годы жизни мог лишь нравственно противостоять Съезду, Верховному Совету, Горбачеву, но политически был почти беспомощен…

- Да, и это проясняет суть проблемы. Те, кто пребывал в моральной оппозиции режиму, не могут стать политиками. Нынешние политики-оппозиционеры – совсем не те диссиденты, которые рисковали жизнью и сидели по ссылкам, тюрьмам, психушкам и лагерям. Самые известные деятели оппозиции, в том числе и «большевики», вышли из недр партии. Получается, что КПСС порождает реформаторов, оппозиционеров и радикалов.

- Есть еще подозрение, что она порождает и некоторые подставные партии с темными личностями во главе.

- Ну, это отдельная тема. Отмечу лишь явное отсутствие политической воли у подлинной либеральной интеллигенции. Нет людей, которые могли бы встать во главе возрожденного либерального движения. Поэтому демократы воюют с демократами. Между тем пришла пора одуматься и хоть на неделю ввести мораторий на политическую борьбу. Мы живем в совершенно непредсказуемое время, когда один неверный шаг – и все рухнет… Время объединяться.

- Или разъединяться?

- Вы имеете в виду декларации о суверенитете и спешный выход некоторых республик из состава СССР? Боюсь показаться ретроградом, но это не «выход». Ведь нет гарантий, что суверенность всем принесет мир и демократию. Это возможно в прибалтике. Увеличиваются шансы демократического развития независимой Украины. Но где уверенность, что Россия, пожертвовав во имя ускорения демократических перемен своей целостностью, достигнет желанных целей? Я сегодня, как и многие, уже ко всему готов. Если русская демократическая интеллигенция так жаждет разрушить свое государство, тут ничего не поделаешь. Наверное, и впрямь настало время прощания. Но я не могу не видеть, что демократы России, если добьются паралича союзной власти, сами окажутся не у дел. Им не будет места в новой Московии.

Поймите меня верно. Я не сторонник единой и неделимой. Этот лозунг изжил себя еще в начале века. Однако я не могу не протестовать против той поспешности, с какой сегодня решаются исторические судьбы страны. Ведь Россия – это не только империя. Это еще наша Родина, наша отчизна, наше духовное убежище. Посмотрите, как механистично применяется принцип самоопределения! Все говорят о государственном суверенитете, вплоть до отделения. Хорошо. Но почему в таком случае никто не хочет проводить референдум? Сложнейшие исторические проблемы решаются путем массовых митингов, в которые превращаются заседания республиканских парламентов. Это не цивилизованно. Точно так же и на российском съезде избрали самый примитивный, большевистский путь: провозгласили верховенство своих законов над законами страны, и точка.

- Мне несложно вам возразить от лица, так сказать, демократов. Скажу, что страшно жить под властью союзного парламента, не способного ни к быстрому, решительному принятию законов, ни к жесткому контролю над их выполнением. Страшно жить под этим союзным правительством, беспомощным и слабым. Хочется скорее бежать от них. Да, это нерасчетливо и чревато… Но что делать? Здесь не только «вакханалия власти», но и чувство ответственности перед народом. Что до прибалтов, то ведь у них никто не проводил референдума перед войной. Присоединили, и все.

- Осенью 1917 года население России тоже думало, что хуже, чем при Керенском, быть не может. Но вскоре наступили годы, как говорили наши бабушки, голодного кошмара. Я предпочел бы так называемые «монархические замашки» Горбачева террористическим замашкам одуревшей от вседозволенности толпы. Нет ничего страшнее, чем жить в России в условиях безвластия и развала. Между тем конфликт между властью РСФСР и властью СССР – это уже начало политического хаоса.

Смотрите, что происходит. С одной стороны, российские депутаты утверждают, что РСФСР – это отдельное территориальное образование, которое располагает правами по отношению к центру. Они держатся в рамках коммунистической легитимности – того уровня понятий, которые созданы историей советского периода. С другой стороны, министр финансов России говорит: мы должны отдать долги дореволюционной России. Надо же сперва договориться, о какой России идет речь! У меня ощущение, что в зависимости от политической конъюнктуры используется то одна легитимность, то другая. Это мина, на которой можно взорваться…

- Ну, а центр?

- Та же большевистская двойственность сознания. Особенно в идеологии. Президент утверждает свою приверженность общечеловеческим ценностям. А с другой стороны, настаивает на «социалистическом выборе». А вопрос о границах? Доминирует мысль, что наша страна – это союз суверенных государств, в основном объединившихся в 1922 году. Но при этом рассматривают сей союз как правопреемника Российской империи. Тут уже забывают о социалистическом государстве и обращаются к дореволюционной истории. Той же болезнью больны и в республиках. Нет ни одной, желающей добровольно отказаться от территорий, подаренных ей Советской властью. В этих границах и объявляется очередная декларация о независимости от центральной власти. Получается, нравственно то, что выгодно. Какая-то патовая ситуация.

- Если пользоваться шахматными терминами, то я бы скорее назвал цугцванг – положение, при котором к печальным последствиям ведет любой ход. В самом деле, любое, разумное или неразумное решение союзной или местной власти как-то фатально усугубляет ситуацию. Знаете, по теории катастроф (естьтакая) по мере погружения в катастрофу скорость увеличивается… независимо от любых усилий. Только и надежды, что на чудо. Как в старой окуджавской песенке про мастера Гришу, который придет и «все наладит». Но вот чудо случается. В двух центральных газетах огромными тиражами публикуется труд Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию».

- Солженицын – трагическая фигура. Подобно Сахарову, он стал объектом политических спекуляций. Сахарова нет, он уже не может возразить тем, кто использует его имя для своих целей. Солженицын жив, но в изгнании. Теперь он открыл всем главную тайну своей жизни. Этот человек живет Россией, дышит ею, присутствует в ней. Его глубочайшее несчастье в том, что он насильственно отлучен от Родины. Он долго молчал, внимательно следя за тем, что происходит в стране. Он долго подбирал слова для обращения к своим соотечественникам. Он желал помочь. Его помощи ждали. И вот он высказался…

И оказалось, что этот человек здесь не нужен. Его не желают слушать. Он ищет истину, но истина большинству не нужна. Если бы наши политики не были так погружены в борьбу за демократию, они бы оценили и порыв, и боль, и мудрость писателя.

- Вы все принимаете у Солженицына?

- Мне многое близко. Очень дорога главная мысль: призыв к народу отказаться от претензий на особую миссию в истории. Заняться собственными проблемами. Вернуться в цивилизацию. Обойтись без этих бесконечных войн, ибо имперская идея самореализации за счет расширения территорий себя исчерпала.

Мне близко его стремление перевести анализ нашего положения на достоверную историческую основу. Если мы говорим, что коммунистический эксперимент не удался, что сама попытка построения этого утопического государства оказалась несостоятельна, тогда надо вернуться к истокам. У него очень точное ощущение опасности срыва в хаос. Он напоминает о важном: да, необходимы перемены, но готовы ли к ним?

Здесь он, кстати, критикует Г. Попова. Но, между прочим, Собчак и Попов – чуть ли не единственные среди демократов люди, которые могли бы по совести поддержать мысль Солженицына о неготовности радикалов к власти. Собчак уже и говорил, что люди, которые получили мандаты, победили на волне ненависти. Многие из них не способны ни к какой конструктивной деятельности. В связи с чем возникают серьезные сомнения в эффективности всей советской системы.

Солженицын глубоко чувствует русскую жизнь. У него ясное ощущение болезни, переживаемой обществом, и ясное понимание того, какими средствами эту болезнь лечить нельзя. Стране противопоказаны методы 1917 года, он предостерегает от утопических иллюзий и бесовщины радикализма. В некоторых своих рассуждениях, на мой взгляд, он архаичен: когда пишет о противоречии духовности и богатства; призывает к отказу от сверхчастной собственности; агитирует за неизменность цен. Но ведь он не навязывает своего мнения. Он не план спасения России предлагает читателям, а посильные соображения свои. Он слишком хорошо понимает всю катастрофичность нашего положения и знает, что никаких таких планов в природе нет. Это трагедия России, что она заставляет художников заниматься сочинением экономических программ…

- В парламенте страны мы стали свидетелями небывалой сцены. Депутаты, отринув государственные дела, увлеченно критиковали брошюру А.И. Солженицына. Итог подвел Президент. Он назвал писателя великим, но, успокаивая собравшихся, сообщил им, что ему чужды политические взгляды Солженицына, – он весь в прошлом.

- Я не думаю, что Александр Исаевич дал повод для подобных речей. Не понимаю обиды украинского делегата. Солженицын предлагает всем республикам свободу выбора. Да, ему хочется, чтобы украинцы и русские жили под одной крышей. Здесь и его личная, кровная судьба: он пишет о своем происхождении. Он неконфликтен.

Я понимаю сложность положения Горбачева. И все же считаю эту его речь неудачной. Пора отказаться от ярлыков, к тому же ложных. Солженицын поддерживает сильную президентскую власть, и Горбачев нуждается в такой авторитетной поддержке, но… нам не нужны живые авторитеты.

Меня вообще поражает… Если у Горбачева хватило мужества и мудрости позвонить Сахарову в Горький, пригласить в Москву, что мешает ему позвонить в Вермонт? Мы виновны перед этим человеком и все как-то забываем принести ему свои извинения. Руководство страны не меньше, чем интеллигенция, нуждается в единении с народом. Для этого нужны поступки, которые люди могли бы по достоинству оценить. Это выгодно, наконец, если уж мыслить большевистскими категориями.

- Тогда, простите, последний вопрос: Горбачев – большевик?

- Горбачев – загадка Чисто по-человечески он, несомненно, противник насилия. Не фанатик идеи. Явно не верит в классовую мораль. У него классическое реформистское мышление. По-моему, он антибольшевик. И по целям, которые ставит перед собой, и по средствам их достижения. С другой стороны, клянется именем Ленина… Да и ситуация в стране такая, что у иных велик соблазн вернуться к большевистским методам. Дай Бог ему избежать этого соблазна.

«Огонек», № 47, ноябрь 1990.

Comments are closed.