В прошлом – сталинизм, сейчас – сталиномания. А что в будущем? (Полный вариант)

Рубрика: "АКТУАЛЬНОЕ", автор: Александр Ципко, 17-01-2010

В русском патриотизме с портретом вождя в руках есть нечто от Шарикова

На моей памяти наша страна всего два раза проникалась всеобщим вниманием к 21 декабря, к дню рождения Сталина. В далеком, очень далеком 1949 году, когда широко и с размахом СССР праздновал семидесятилетие своего вождя. Я хорошо помню, как тогда, 21 декабря 1949 года, нас, первоклашек, привели в плохо отапливаемый спортивный зал нашей 57 школы, где должен был проходить митинг, посвященный дню рождения генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина.

И снова, спустя шестьдесят лет, в декабре ушедшего 2009 года вся новая, якобы демократическая Россия, все каналы телевидения, все газеты, независимо от своей идейной и политической направленности, сочли не только возможным, но и необходимым в связи со сталинским 130 юбилеем включится в ширящуюся дискуссию о его месте и роли в истории страны. И неважно, что в одних юбилейных статьях делался акцент на «выдающихся менеджерских способностях» Сталина, а в других – на разрушительных последствиях и сталинских методов модернизации, и сталинских методов ведения войны. Важно, что сейчас произошло то, что было немыслимо ни во времена Хрущева, ни во времена Брежнева, а тем более – во времена Горбачева, что сам день рождения Сталина, совершившего множество преступлений против своего народа, о чем сейчас уже никто не спорит, был вознесен на пьедестал исторического события, достойного национального внимания. И, кстати, в этом я вижу большую политическую победу КПРФ и ее лидера Геннадия Зюганова, который стал на путь полной реабилитации Сталина. Сейчас, когда сталинизм Геннадия Андреевича стал явным, даже назойливым, многие, как и я, голосовавшие в 1996 году за него как за российского патриота, стали стыдится своего поступка. Есть что-то садомазохистское, более точно – шариковское, в русском патриотизме с портретом Сталина в руках.

Сопоставляя юбилейную кампанию 1949 года (посвященную дню рождения Сталина) с нынешней, я вынужден признать, что нынешний повышенный интерес к личности Сталина говорит куда больше о настроении народа и, самое главное, о мировоззрении, состоянии души нашей национальной элиты, чем семидесятилетний юбилей вождя народов, отмеченный шестьдесят лет назад, во времена последнего закручивания сталинских гаек. Тогда, в 1949 году, сам праздник семидесятилетия вождя был организован сверху, носил ритуальный характер. В рамках тоталитарной системы по определению день рождения вождя превращается в общенациональный праздник и обязательно сопровождается выражением показного восторга народа по поводу великих свершений. И никого всерьез тогда не интересовало, что на самом деле думал этот народ и что он говорил у себя дома (если, конечно, там не завелись Павлики Морозовы) и про вождя, и про его «великие дела». Наверное, как мне уже довелось говорить, мне не повезло. Среди коренных одесситов (речь не идет о выдвиженцах из рабочих и крестьян, которые «сюда понаехали») я так и не встретил искреннего сталиниста, искренне любящего вождя. Наверное, на одесском самосознании сказывалось и дыхание ненависти к Сталину украинской деревни, которая окружала Одессу.

У нас в новой России никак не могут понять, что отношение к Сталину имеет еще этническое измерение. Если для евреев «чудовищными» являются преступления Гитлера, преступления Холокоста, то для этнических украинцев «чудовищными» являются преступления Сталина, преступления коллективизации, голодомора. И ничего в отношении украинского крестьянства к Сталине не менял тот факт, что на самом деле голодомор имел всесоюзные измерения. Для любого народа главным врагом является тот, кто угрожает его существованию. И не надо обвинять народы, и прежде всего малые, в том, что они не в состоянии подняться до общечеловеческой оценки зла. Надо понимать, что сам малый народ представляет уникальную ценность. Нет общей советской памяти, советского измерения добра и зла после того, как умер Советский Союз, и с этим лидерам новой России пора примириться.

Нации, которые не учатся на своих поражениях, не имеют будущего

Не имеет под собой никаких оснований «ученое» мнение, что Сталин интегрировал послереволюционную российскую нацию, создал единый советский народ с общими ценностями и общей любовью к его вождям и к самому себе. Не было у нас в Одессе в 1949 году никакого единого советского народа. Он у нас при Сталине делился на трех, кто был жертвой его репрессий, и тех, кто выдвинулся благодаря им.

Наверное, и в Одессе среди шариковых, выдвиженцев из рабочих и крестьян, кто-то тогда, 21 декабря 1949 года выпивал за долгие годы Сталина. И то, я думаю, не столько из-за любви к вождю, сколько из-за затаенных шариковских страхов. Для моего деда Еремея Ципко, у которого мы жили вместе с его дочерью, моей матерью, и который обеспечивал нам пропитание со своего приусадебного участка, 1949 год был самый страшный, голодный год. Для того, чтобы сохранить корову и тем самым спасти от смерти своего внука-туберкулезника, автора этих заметок, он, как он говорил, пошел «первый раз в жизни одалживать деньги». Дал деду, как я хорошо помню, две тысячи рублей в долг для выплаты безумного налога и за корову, и за фруктовые деревья наш сосед, отец погибшего космонавта-одессита, ректор университета Добровольский. Наверное, мне не повезло, но среди наших соседей, живших в частных домах в Аркадии, на Французском, тогда – Пролетарском бульваре, я так и не встретил ни одного, абсолютно ни одного человека, который бы вслух проявил любовь к вождю и радовался его дню рождения. Друзья деда Ципко, соседи – и герой Порт-Артура полковник царской армии Голембиовский, и чудом сохранившийся, доживающий свой век в двух комнатах когда-то принадлежащей ему дачи Пекарской тайный советник Кашин – ждали одного, чтобы «эта собака Сталин» умер раньше них. По иронии судьбы дожил до этого славного для них события самый старый из этой тройки, согбенный девяностолетний полковник Голембиовский. Кстати, и фронтовики, друзья моего деда, инвалиды войны, с которыми я жил в одной комнате, то есть те, кто завоевал нам великую победу, как я помню, никакого восторга по поводу организаторских и полководческих талантов Сталина не выказывали. Критическое отношение Хрущева к полководческих талантам Сталина точно отражало отношение к этим талантам самих фронтовиков, тех, кто дал основание создавать нынешний гламур победы. Возможно, в бой, в атаку они действительно шли со словами «За Родину, за Сталина». Но вернувшись домой живыми, без костылей или на костылях, они больше говорили о том, о чем не любят говорить нынешние патриоты, говорили о потерях, безумных потерях, вспоминали прежде всего о погибших, о терроре СМЕРШа, о тех, кто не вернулся с этой страшной войны. Не знаю, но на мой взгляд, во всех нынешних попытках отделить вопрос о великой победе от вопроса о великой, апокалипсической цене этой победы (27 миллионов от 53 миллионов общих потерь во II мировой войне) есть что-то аморальное. И прежде всего по отношению к тем миллионам, которые сложили свои головы во имя этой победы. Путин прав, когда утверждает, что не будь этой победы, завоеванной путем великих потерь, нас ожидала бы большая катастрофа. Но и он, и все нынешнее руководство страны не правы, когда выводят из идеологического оборота, выбрасывают из национальной памяти катастрофы этой войны, забывают о миллионе, который ни за что, ни про что лег подо Ржевом, о безумии Керченской операции под руководством сталинского сатрапа Мехлиса, о многих других драмах и трагедиях, которые предшествовали нашей победе. Да, для укрепления национальной памяти, веры в свой народ и свою страну необходимо знание о победах русского оружия. Но надо знать, о чем забыли нынешние руководители России, что, тем не менее, совершенствование и взросление нации невозможно без знания о ее поражениях, без анализа причин, слабостей и ошибок, которые привели к этим катастрофам. На самом деле умные народы, верящие в свои силы, не только не боятся говорить о своих поражениях, но и учатся на их основе. Не стоит возвращаться к сталинскому «победа все спишет». На самом деле победа «все спишет» только у тех, кто относится к своему народу как к историческому мусору. Конечно, победа даже с великими потерями является победой. Но надо знать, что хребет нашего народа надломила не только сталинская индустриализация, убившая, как верно говорит Путин, наше крестьянство, но и война с фашистской Германией, победа в которой потребовала неслыханного напряжения сил, неслыханных жертв.

Гламур победы и связанное с ним или сопутствующее ему возвеличивание полководческих и организаторских талантов Сталина стали возможны только тогда, когда подавляющая часть свидетелей правды о цене победы ушла в мир иной. По крайней мере, как я помню, тогда, в 1949 году, правда о войне глядела со всех сторон своими печальными глазами. Везде, в трамваях, особенно на рынках – инвалиды без одной ноги на костылях, без двух ног на катящихся на подшипниках трех сбитых дощечках. Безотцовщина. И граждане, которые не граждане – вернувшиеся живыми с войны, но из плена, побывавшие в пересыльных лагерях на Урале, семьи, где были «пропавшие без вести». И общая беда для миллионов, кто остался на оккупированных территориях. Нынешняя борьба с так называемыми «фальсификациями правды о войне» – это удел сытых, благополучных людей, пришедших в мир на все готовое.

Так вот. Если всенародное празднование дня рождения вождя, которое я наблюдал и в котором я участвовал в детстве, было всего лишь ритуалом, проявлением сталинизма, характерными чертами созданной им тоталитарной системы, то нынешний массовый интерес к личности Сталина, стремление (чаще всего неосознанное) превратить его день рождения в значимое историческое событие – это уже нечто другое, это уже сталиномания. В конце концов, в массе советские люди, праздновавшие в 1949 году его семидесятилетний юбилей, не знали о космических масштабах зла, о масштабах «преступлений против народа» (В. Путин), совершенных Сталиным. Сейчас же спор идет о том, сколько людей было расстреляно по суду, меньше миллиона или больше миллиона, спор идет о том, где больше миллионов погибло от искусственного голода 1932 – 1933 годов, на Украине или на юге России. Правда, сегодня наши руководители, и Медведев и Путин не любят вспоминать о цене Победы, о наших миллионных жертвах и миллионах пленных начала войны, понесенных страной и армией из-за стратегических просчетов Сталина. Но все же сегодня даже откровенные сталинисты знают (правда, их количество, живых и полуживых, с каждым годом действительно возрастает), что народ российский заплатил апокалипсическую цену за успехи и победы своего вождя. Сталиномания тем и отличается от сталинизма, что она является сознательной любовью к откровенному, зримому злу, является восторгом по поводу зла. Вот почему, на мой взгляд, в духовном, моральном отношении сталиномания является куда большим уродством, гримасой, чем стереотипы сознания советских людей ушедшей в прошлое эпохи Сталина.

За ней, нашей нынешней сталиноманией, стоит не только стремление быть выше противоположности добра и зла, стремление, не важно – осознанное или не осознанное, оправдать зло, преступление, но и на самом деле дьявольская страсть поклонения злу, поклонения преступнику. Понятно, что если бы не было в нашей стране сталинизма, этого растянувшегося почти на тридцать лет процесса ломки страны, людей, процесса строительства культа насилия, революции, культа жертв во имя великих целей, то не было бы и нынешней сталиномании.

Но все же надо понимать, что сталинизм как политическая система, как последовательное воплощение идеологии классовой борьбы возникает все же не из стремления ко злу. Большевики, как марксисты, все же рассматривали зло революции, зло насилия диктатуры пролетариата как предпосылку, условие на пути ко всеобщему добру. Зло сталинизма, зло сталинских репрессий и неслыханного в истории христианской Европы коммунистического подавления личности есть непредвиденный, непредвиденный для большинства интеллигенции результат их революции. Кстати, до сих пор в России значительная часть уже новой левой интеллигенции не может понять, что воплотить в жизнь марксистскую утопию коммунизма по-другому, не по-сталински, не через беспрецедентное насилие над людьми нельзя было. На самом деле уже в середине 20-х было ясно, что третьего не дано: или под давлением НЭПа отступать назад, к частной собственности, к нормальному обществу, или начинать новую революцию, новую коллективизацию и идти к вершинам сталинских преступлений. Сегодня, в отличие от времен перестройки, уже нет спора о том, какой ленинец краше – Бухарин или Сталин. Сегодня мы должны спорить о самой необходимости продолжения начатого Лениным социалистического эксперимента, о том, когда Россия могла бы его закончить – или в 1924, или в 1945, или, как случилось, в 1991 году. Кстати, все наши интеллектуалы-шестидесятники, которые до сих пор верят в возможность социализма с человеческим лицом, на самом деле исповедуют марксистскую фаталистическую философию, которая сознательно и бессознательно ведет к оправданию большевистского террора и сталинизма.

В основе сталинизма как результата русского коммунизма, как было сказано уже тысячу раз, лежит элементарная леность ума оторванной от жизни и народа российской революционной интеллигенции, лишенной здравого смысла, скептицизма, критического отношения к «западной науке», на этот раз – к марксизму, лишенной чувства возможного, ответственности за свои поступки, лишенной чувства греха, смирения перед правдой бытия человека. Тут все происходило и произошло по знаменитой формуле «Хотели как лучше, а получилось как всегда», получилось вселенское зло. Русский максимализм, желание одним махом, сразу решить все проблемы, вера  в абсолют, в возможность создания совершенного общества, рая на земле, не знающего никаких противоречий, помноженное на славянское прекраснодушие, легковерие и неумение ценить ни свою, ни человеческую жизнь, как раз и дали в итоге нам ужасы и преступления ленинско-сталинской системы. На руку большевикам была и способность русского народа к переворачиванию своей души наизнанку, когда кротость и смирение легко переходит в свирепость и разъяренность. Русское идеологизированное, нерасчлененное, линейное интеллигентское сознание, не привыкшее к самостоятельной работе, к самостоятельному поиску истины, питающее отвращение к капитализму и к буржуазии, испытывающее подозрительное отношение к культуре и культурной элите, его исключительная «потусторонность», оторванность от технологии создания предпосылок жизни были благодатной почвой для усвоения столь же линейного и столь же упрощенного учения Карла Маркса о революционной диктатуре пролетариата. Марксистский, гегелевский фатализм лег на российский фатализм, все «действительное разумно» соединилось с русским «все от бога», древнеиудейский мессианизм и эсхатологические настроения Маркса соединились с мессианизмом российской интеллигенции и ее ожиданием крушения власти самодержавия. Марксистское обожествление пролетариата легло на русское интеллигентское поклонение трудящимся классам как носителям добродетели и морального совершенства. И тут только остается добавить ко всему сказанному то, что в свое время сказал Николай Бердяев. И во главе всех этих настроений встали такие люди, как Ленин, как активный антигуманист и антидемократ. Ленин как лидер «новой эпохи, не только коммунистических, но и фашистских переворотов». «Ленинизм был вождизм нового толка». «Вождь, наделенный диктаторской властью» – это неизбежный результат, детище русского коммунизма, этому, диктаторской власти вождя, писал Бердяев, «будут подражать Муссолини и Гитлер». Но только «Сталин будет законченным типом вождя-диктатора. Ленинизм не есть, конечно, фашизм, но сталинизм уже очень походит на фашизм».

Сталинизм на то и сталинизм, что у нас, граждан СССР образца 1949 года не было выбора – любить или не любить Сталина на людях, испытывать или не испытывать восторг по поводу юбилея, дня рождения вождя всех народов. Надо считаться и с тем, что тогда многие, и прежде всего жители новых городов, новая интеллигенция, действительно не знали, а, может быть, не хотели знать и об ужасах коллективизации и голодомора, и об ужасах репрессий конца 30-х. Сталинизм на самом деле не оставлял свободы выбора кроме свободы оказаться в тупике. А потому, на мой взгляд, у тех, кто тогда не жил, не испытывал муки радости от возможности быть причастным к славословию по поводу гениальности великого вождя, нет права осуждать советского человека и за его сервильность, и даже за его активное участие в совершенных Сталиным преступлениях, к примеру, осуждать тех, кто в неистовстве требовал смерти жертвам сталинских репрессий. Тут мы имеем дело с клиникой. На самом деле человек не может любить того, кто олицетворяет ежедневную угрозу его свободе, жизни.

Но наблюдаемая нами и в последние годы, и в декабрьские 2009 года дни памяти о 130-летнем юбилее со дня рождения вождя сталиномания, то стремление вполне свободных людей, уже новой российской интеллигенции по свободному выбору оправдать Сталина, вывести его эпоху и его практику сознательного уничтожения граждан своей страны из-под моральной оценки, попытки доказать, что понятие «тоталитаризм», используемое для оценки фашизма, не применимо, доказать, что ГУЛАГ ни в коем случае нельзя ставить на одну доску с Освенцимом, на мой взгляд, должно быть предано суду как пропаганда бесчеловечности, как пропаганда насилия.

Сталиномания как наследство советской образованщины

Если русский коммунизм и его детище сталинизм есть прежде всего результат лености мысли, духовного догматизма российской революционной интеллигенции, то наблюдаемая нами сегодня сталиномания есть прежде всего результат лености души, неразвитости моральных чувств современной российской интеллигенции. До тех пор, пока зло, страшные апокалипсические последствия реализации в жизнь идеала коммунистического равенства не были видны, было хоть какое-то оправдание веры в марксистское учение о коммунизме. Но как объяснить желание сохранить на пьедестале моральных идеалов коммунистическую утопию после того, как стало ясно, что на самом деле это идеал, убивающий людей? Я понимаю, когда, к примеру, коммунист, историк Сергей Кара-Мурза, чтобы сохранить в себе веру в превосходство коммунистической цивилизации, по его терминологии, над западной, капиталистической, утверждает, что сущность, самое главное в созданной Сталиным системе надо искать не в жертвах режима, вполне сопоставимых, как он соглашается, с жертвами гитлеризма, а в идеологии коммунистического мессианского протеста. Понятно, что для верящего в коммунизм, если он действительно в него верит, жертвы, репрессии, гибель миллионов людей, все это внешнее, несущественное, второстепенное по сравнению с «сущностным», как он говорит, с идейным, лежащим в основе коммунистического проекта, осуществленного Сталиным. Понятно, что коммунисту и атеисту Сергею Кара-Мурзе чуждо христианское, евангельское, не по словам, а по делам судите их. Понятно, что для Сергея Кара-Мурзы как коммуниста, для которого родиной СССР был Октябрь, для которого революдции являются праздником, высшим достижением человеческой истории, нет проблемы жертв, нет самой проблемы человеческой цены подобных «праздников», нет проблемы «травм», нанесенных сталинизмом российскому обществу. Правда, не могу не сказать, что в данном случае мы имеем дело с куда большим фанатизмом, чем он был присущ Ленину. Ленин призывал к неслыханным в истории жертвам во имя победы диктатуры пролетариата в 1921 году, когда страна еще не приступила к развернутому строительству социализма. А Кара-Мурза настаивает на самоценности, самодостаточности идеала коммунизма после того, как он полностью себя дискредитировал как «пустой идеал», как каприз ума.

Но что стоит за рассуждениями архиепископа Ставропольского и Владикавказского Феофана о превосходстве коммунистического идеала над фашизмом? Что стоит за утверждением члена Совета Федерации, руководителя русскоязычного европейского еврейства Бориса Шлегеля, что сталинизм ни в коем случае нельзя ставить на одну доску с фашизмом, что ни в коем случае нельзя сравнивать Гулаг с Освенцимом, ибо за преступлениями Сталина стояла другая идеология?

Казалось бы, для православного священника как для христианина (не знающего различий, по словам Христа, между эллином и иудеем), исходящего из христианской идеи морального, духовного равенства людей, грех всегда есть грех, забвение заповеди «Не убий». Грех для христианина не имеет лица, национальности. Казалось бы, с христианской точки зрения убийство, покушение на жизнь человека, божьей твари всегда есть убийство, тем более во имя такой богоборческой идеологии, какой является марксистский коммунизм. Но, как видим, особенность нашей новой России состоит в том, что у нас нет ни коммуниста, ни христианина, ни иудея, а есть только люди, поклоняющиеся бессмертной коммунистической идеологии равенства. Наша  российская душа как бы остается заколдованной идеалом нигде никогда не существующего абсолютного совершенства.

Сталиномания как протестное настроение, как ностальгия о порядке, об обществе, где нет чудовищного, в своей основе несправедливого неравенства, понятна. И здесь нет необходимости в каких-либо разъяснениях. Но сталиномания как образ мыслей нашей политической элиты, сталиномания благополучных и во всем «упакованных» людей – это особая проблема. Обратите внимание. Руководство страны – и Медведев, и Путин – на самом деле отреагировали позитивно на призыв ОБСЕ от 2 июля осудить сталинизм, который наряду с гитлеризмом совершил преступления против человечности. И Дмитрий Медведев, и Владимир Путин солидарны с тем, что никакие «успехи», никакие «идеалы» или «надуманные цели» не могут быть оправданием для гибели миллионов людей, оправданием «совершенных Сталиным преступлений против своего народа». Но вот что поразительно. Как мы видим, все названные представители наших религиозных конфессий выступили против заявления ОБСЕ, заявили о том, что нельзя ставить на одну доску преступления Сталина и преступления Гитлера.

И здесь главный вопрос, на который нам предстоит дать ответ. Как устроено сознание, душа тех, кто полагает, что жертвы сталинского большевистского террора во имя идеалов коммунизма – это на самом деле не жертвы, не результат убийства, а нечто другое, более благородное, чем жертвы национал-социализма. Как устроено сознание тех, кто полагает, что убийство по мотивам коммунистического идеала не столь преступно, как убийство во имя фашистской идеологии. Кстати, отец Феофан не прав, когда утверждает, что фашизм – это не идеология. И фашизм, и русский коммунизм являются разновидностями тоталитарных идеологий.

Мне могут сказать, что нет ничего неожиданного в том, что православный священник столь же трепетно относится к идеалу коммунизма, как и большевиствующий публицист. В конце концов, у российской революционной интеллигенции сплошь и рядом происходило замещение сформировавшейся в детстве целостной веры в торжество идеалов справедливости и равенства. Несомненно, что в рамках целостного в этом смысле тоталитарного мышления конкретное, в рамках целостного мировоззрения, целиком обращенного в будущее, то есть жизнь отдельного человека является чем-то второстепенным. Одержимость одной идеей, актуализированное жаждой победы твоего дела, действительно ведет к сужению сознания, утрате способности отличать добро от зла, задумываться о характере средств достижения поставленных целей. Максимализм как вера в возможность абсолютного совершенства, абсолютной справедливости, ведет не просто к утрате чувства реальности, но и к игнорированию реальной человеческой жизни, третированию ее как чего-то ущербного, несовершенного. Я не верю, что все названные мной поборники наших, родных, коммунистических идеалов столь слепы и наивны, чтобы сейчас, после всего пережитого страной и народом на пути к «развитому социализму», не видеть их изначальной утопии, неосуществимости. Но не будь в их душах неосознанной левизны, надежды на то, что можно создать иную, более совершенную, чем нынешняя рыночная, капиталистическая, экономику, не было бы сегодняшней сталиномании. Ведь действительно, нестяжательский идеал православия имеет много общего с коммунистическим идеалом безвозмездного труда, труда не для ближних, а дальних. К тому же, надо учитывать и традиции православного аскетизма, проповедующего пренебрежение к плоти, всему живому во имя достижения блаженства загробной жизни.

Я готов согласится с тем, что наша нынешняя сталиномания, в основе которой лежат некоторые особенности русского православного мировоззрения, присущая нам идеократичность, является данью нашим духовным традициям. Ведь были у нас до перестройки философы, которые всерьез утверждали, что марксистский прогноз о неизбежной победе коммунизма обладает самостоятельной ценностью независимо от реальных, во многом неудачных результатов семидесятилетнего опыта строительства социализма. Кстати, только теперь, благодаря спору о Сталине, об истоках большевизма, становится понятно, что победа марксистов-ленинцев была на самом деле победой традиции средневековой идеократии, традиции истязания плоти во имя приуготовления к жизни небесной. Но победой, достигнутой благодаря беспрецедентному насилию, ибо одно дело – православный монастырь, где каждый по доброй воле выбирает аскезу смирения, а другое дело – страна, организованная по образу и подобию монастыря. В вере Ричарда Косолапова, что рано или поздно, вопреки всему идеал Маркса воплотится в жизнь, было, конечно, много от наших религиозных традиций. Подобное, какое было у него, духовное сопереживание учению Маркса как особой, высшей реальности, конечно сродни религиозному чувству.

Но я так и не могу понять, почему какая-то идеология, отвлеченная идея, продукт работы ума отдельного человека обладает куда большей ценностью, чем жизнь миллионов вполне конкретных людей, жизнь миллионов, погибших во имя достижения интеллектуальной прихоти отдельного человека, в данном случае – Карла Маркса. На самом деле до сих пор сохраняющаяся вера в абсолютную ценность марксизма является примером самого ужасного идолопоклонства, которое когда-либо знало человечество. И не случайно в нашем нынешнем восторге по поводу сталинской организации репрессий как средства индустриализации есть что-то запредельное, трудно согласующееся с разумом.

Русскость – это прежде всего гуманизм

Но все же (что дает мне право не чувствовать себя чужим, потусторонним во всех этих дискуссиях о сталинизме и сталиномании) русскость на самом деле совсем не исчерпывается идеократией, убеждением, что гибель миллионов людей есть нечто «внешнее», второстепенное по отношению к главному, к идеалу совершенства. Когда, к примеру, и Медведев и Путин в полном соответствии с призывом ОБСЕ утверждают, что никакие «успехи», никакие, тем более «надуманные», цели, идеалы не могут служить оправданием для гибели миллионов людей (с чем я абсолютно согласен), то они тоже выражают исконно русский взгляд на вещи. Абсолютно русский мыслитель Александр Герцен более чем за полвека до появления большевиков предупреждал, что русским надо бояться прежде всего тех, кто призывает их умирать во имя красивых, заманчивых целей, что на самом деле все эти цели «уловка», что на самом деле красивая цель – Молох, который ничего не умеет, кроме того, чтобы сказать с «горькой усмешкой» новому отряду обреченных погибнуть, «что после их смерти будет прекрасно на земле». Нельзя оторвать русскость в культурном, духовном смысле от духовных пророчеств Федора Достоевского, от его напоминания русскому человеку, что даже благополучие будущего, самого совершенного общества не может быть оправданием слез одного невинно замученного ребенка.

Наша беда состоит в том, что патриоты, а иногда очень влиятельные политики, которые рассматривают Сталина и русский коммунизм как выражение аскетической идеократической природы «русской цивилизации», не учитывают изначальную противоречивость самой русскости. Русский человек противоречив и в верованиях, и в своих страстях, и в своих идеалах. У нас, как известно, государственничество всегда соседствовало с анархизмом, русская доброта и отзывчивость – со зверствами русского быта, и, самое главное, у нас всегда шла борьба начал Ивана Грозного и митрополита Филиппа, начал убиения, казни всего живого во имя ускоренного продвижения к идеалу совершенной жизни, и начал сохранения твари божьей, которая есть цель сама по себе. Перестань убивать, говорит митрополит Филипп царю Ивану Грозному. Перестаньте славить убийцу, говорит проснувшийся инстинкт самосохранения российской нации сталиноманам.

Таким образом, что очень важно помнить сегодня, на самом деле нет целостного русского мировоззрения. Есть и страсть к самопоглощению идеалом земного совершенства, податливость соблазнам «Молоха великих целей», ведущее к неразборчивости в средствах из достижения, но есть и понимание самоценности каждой человеческой жизни. Гуманизм, то есть понимание того, что, как говорил тот же Герцен, «цель для каждого поколения – оно само», или понимание того, что «ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни» (Дмитрий Медведес), столь же присущ нашему российскому мировоззрению, как и идущий от русского средневековья, от русского православного монашества культ жертвенности, самоуничижения, пренебрежения всем суетным и земным.

Конечно, все те, кто сегодня у нас в России делит преступления против человечности на убийства во имя великих целей, во имя идеологии убийства, во имя ущербных целей, не готовы сами по себе ни к жертвенности, ни к страданиям и лишениям во имя совершенного общества. Они готовы простить преступления, освещенные великой целью против других, против тех, кто жил до них. Воспоминания об идеалах, во имя которых были погублены жизни их соотечественников, – это всего лишь способ самовозвеличивания, утверждения в собственных глазах своего превосходства по сравнению с теми же немцами, руками которых людей убивали просто так, без ссылки на идеалы.

На самом деле, как мне кажется, наша нынешняя российская тяга освещать грязь и зверства Гулага светом коммунистических идеалов равенства идет уже не столько от православной аскезы жертвенности, сколько от советского воспитания. На самом деле нет у нас до сих пор ни православных, ни мусульман, ни иудеев, а есть прежде всего бывшие советские люди (они как раз и составляют нашу нынешнюю элиту), которые прошли через советскую выучку любви к идеалам.

Спор о Сталине и его роли в российской истории ХХ века является на самом деле спором не о личности, а о ценностях, о так и не выявленном победителей в продолжающейся борьбе между российским гуманизмом и российским садомазохизмом. Как выясняется, сам по себе распад коммунистической системы не сделал нас нормальными людьми, способными выше всего поставить ценность человеческой жизни, способными сделать идеалом, мерилом всех вещей счастье сегодняшних, ныне живущих людей. Сталиномания, которая наиболее ярко проявилась в дни всенародной памяти о дне рождения Сталина, обнаружила целый комплекс идей, структур сознания, заложенных в советских людях советской идеологией и мешающих нам до сих пор по-иному, не по-советски взглянуть на русский ХХ век.

Прежде всего видно, что за сталиноманией стоит откровенный протест против гуманизма, против того, что Медведев назвал высшей ценностью, ценностью человеческой жизни. Надо понимать, что гуманизм, признание того, что на самом деле самоцелью является жизнь ныне живущих людей, находится в противоречии с сохранившимся у нас до сих пор отношением к революциям как к празднику истории, убеждением, что счастье будущих поколений определяется размахом и глубиной разрушения прошлого. Нельзя не видеть, что сегодня сталиномания является еще и откровенным протестом против попыток власти ввести в идеологический подход правовой, моральный подход к оценке исторических деятелей России, и прежде всего Ленина и Сталина.

За сталиноманией, на мой взгляд, стоит не только бунт против чувства греха, чувства совести, чувства сострадания к павшим, к жертвам сталинских репрессий, но и дьявольское стремление стать выше противоположности добра и зла. Нет смысла объяснять очевидное, что на самом деле нынешняя сталиномания есть продолжение советского, а возможно и дореволюционного атеизма, есть следствие убеждения, что «Бога нет, а потому все позволено». Самое отвратительное в сталиномании состоит в том, что ее идеологи и вдохновители порой считают себя воцерковленными православными и пытаются отождествить русскость со сталинщиной.

Свобода и марксистский фатализм несовместимы

Спор, таким образом, на самом деле идет не о Сталине, а о той системе ценностей, на основе которой будет жить посткоммунистическая Россия. Сталиномания напоминает нам о том, что на самом деле победа гуманистических ценностей над коммунистическим мировоззрением, победа здравого смысла над идеологическим догматизмом еще зыбка, о том, что мы так и не научились судить о своей национальной истории с нравственных позиций, исходя из приоритета живого, конкретного, неповторимого человека. И не надо думать, что спор о ценностях сводится только к спору о том, что является внешним, несущественным, а что является внутренним, существенным. Для освобождения людей от советского способа видения мира, который ставит во главу угла цель, идеал, идеологию, мало все перевернуть вверх ногами и сказать, что счастье конкретного живого человека с его единственной и неповторимой жизнью является самоцелью, мерилом всех вещей. Для освобождения от стереотипов советского восприятия истории надо еще освободиться от навязанного нам рабского, фаталистического отношения к прошлому, освободиться от убеждения, что было так, как было, что по-другому, не по-сталински, не по-ленински Россия развиваться не могла. Чтобы освободиться от оков советской идеологии, нам надо хотя бы мысленно освободиться от советской истории, сказать себе, что на самом деле при другом развитии всего этого – и ужасов красного террора, и ужасов сталинизма – могло не быть. Но мы цепляемся мысленно за постулаты «Краткого курса ВКП (б)», ибо действительно страшно признаться, что на самом деле по большому счету миллионы людей погибли и мучались впустую, что на самом деле со своими коммунистическими идеалами мы не сделали ничего доброго и полезного ни себе, ни людям, ни другим народам. В этом страшно признаться. Но без этого признания остается лепет о достоинствах наших идеалов. На самом деле за нашей сталиноманией, равнодушием к жертвам сталинских репрессий и жертвам строек социализма стоит, как мне кажется, уже не столько неиссякаемая вера в незыблемость коммунистических идеалов, сколько заложенный прежде всего у представителей старшего и среднего поколения марксистский фатализм. Если действительно в истории все происходит по законам железной логики, если действительно развитие осуществляется только через революции, то вопрос о добре и зле в истории отпадает, отпадает и сама необходимость разговора о цене прогресса. Вот почему, на мой взгляд, у нас на самом деле среди элиты нет ни коммунистов, ни православных, ни иудеев, ни мусульман, а есть только бывшие советские школьники и советские студенты, воспитанные в духе марксизма-ленинизма. А потому им всем, советским людям, недоступно понимание того, что естественно для каждого европейца, что на самом деле нет никакой разницы между Гулагом и Освенцимом, что на самом деле живому человеку абсолютно безразлично, по каким мотивам его сажают в тюрьму и потом убивают.

Не может наш российский человек на самом деле стать свободным, научиться моральной оценке истории, освободиться от власти мифов, идеологических штампов, пока он не освободится от навязанного ему убеждения, что якобы «история не имеет сослагательного наклонения», что никакой альтернативы произошедшему не было. Надо понимать, что и никакого религиозного возрождения в стране не будет, если мы не сумеем освободиться от унаследованного нами от прошлого рабского отношения к истории. Кстати, и русское долготерпение, как и наше спокойное отношение к жертвам – оттуда, от того, что все дано свыше, что все от бога. И тут никакой разницы нет. Или все от бога, или все от открытых Марксом законов истории.

И способность к самостоятельному мышлению, и способность отличать добро от зла, отличать государственного деятеля от садиста и преступника на троне, невозможны без понимания того, что на самом деле история свободно творится людьми, и что они не только обладают свободой выбора, но и несут ответственность за свой выбор.

Преодоление сталиномании, возвращение к нормальному отношению к жизни, к себе, своим возможностям, а потом к своей истории предполагает освобождение от целого ряда философских взглядов и представлений, закодированных в нашем сознании в советской культуре, которая на сегодняшний день является для нас главной пищей духа. Равнодушное, терпимое отношение к злу, которое якобы должно привести к добру (отсюда и отношение к революции, революционному насилию как к благу), убеждение в возможности достижения здесь, на земле абсолютного совершенства, дефицит скепсиса, критического отношения к идеалам, дефицит понимания того, что бывают и «пустые идеалы», что нельзя ничего брать на веру, фатализм, сохранившийся у нас от марксистского учения о законах истории, – все это сидит в нас и мешает стать нормальными людьми, заняться самоочищением, самосовершенствованием. Сталиномания от бегства от правды, страшной правды нашей советской истории, от чудовищных преступлений большевиков, совершенных над своим же народом. За все эти годы, прошедшие после распада СССР, самое главное происходило не в экономике, не в политике, а в наших умах, в наших сердцах. Чего-то нам не хватает, чтобы навсегда избавиться от философии самоедства и садомазохизма, стать здравыми людьми. Отсюда и вздохи, и страсти по поводу стотридцатилетнего юбилея вождя-чудовища.

Comments are closed.